Денис Пожидаев – Зов Яви (страница 3)
Радим поставил миску на шесток. Медленно взял с лавки топор.
Он подошел к двери и одним рывком откинул засов. Дверь распахнулась, впустив в избу клуб ледяного пара и толпу. Их было пятеро. Лица искажены паникой, глаза дикие, шапки сбиты набекрень. Кто-то уже шагнул через порог, протягивая грязные руки к печи.
Радим молча поднял топор. Обухом вперед.
— За порог, — голос кузнеца был тихим, но он ударил по ушам тяжелее наковальни.
Толпа отшатнулась.
— Радим, ты ошалел?! — взвизгнула баба Нюра. — Свои же! Помрем ведь!
— Свои по чужим избам хлеб не рыщут, — Радим стоял в проеме, широкий, как медведь, полностью перекрывая путь к теплу. — Зима пришла. Идите по домам. Топите печи. У меня лишнего нет.
— Жмот! — выплюнул мужик из задних рядов, пряча глаза. — На чужом горе выехать хочешь!
— Под обух лезешь, — ровно ответил Радим. Он сделал полшага вперед.
Толпа дрогнула и попятилась в метель. Они ругались, сыпали проклятиями, но страх перед кузнецом оказался сильнее мороза. Радим стоял, пока они не скрылись в белой пелене.
Он опустил топор. Взгляд его упал на крыльцо.
Там, у самого порога, стояла глиняная крынка с молоком — Дарья принесла еще до рассвета, в уплату за прошлую работу.
На глазах Радима крынка вдруг издала сухой щелчок. Глина треснула пополам. Молоко внутри не просто замерзло — оно превратилось в грязный, серый лед, пронизанный черными прожилками.
Это был не мороз. Это дышала Навь.
Радим захлопнул дверь. Задвинул дубовый засов. С силой вбил деревянный клин между засовом и косяком, намертво блокируя ход.
Он сел у Огнища, положив топор на колени. Огонь гудел, отбрасывая на бревенчатые стены рваные тени.
Прошло полчаса. В избе было тихо, только отец тяжело дышал на печи.
Вдруг пламя в печи пригнулось, словно от испуга.
Радим поднял голову. В нос ударил резкий, тошнотворный запах старой, окислившейся меди и прелой кладбищенской земли.
Деревянный клин, который Радим вбил кувалдой, с тихим шорохом выпал на пол.
Тяжелый дубовый засов, весивший пуд, начал медленно, неестественно плавно отодвигаться. Сам по себе.
В щель между дверью и косяком пополз густой, тяжелый, как вода, ледяной туман. Щелевик. Дух-сквозняк, несущий стынь в те дома, где заперлись от чужой беды.
Радим вскочил. Он бросился к двери, ударил по засовному брусу ладонью, загоняя его обратно. Засов не поддавался. Словно с той стороны на него давила невидимая, ледяная рука. Дерево затрещало.
Кузнец стиснул зубы. Мышцы на его спине вздулись под рубахой.
— Мой. Дом, — прорычал Радим.
Он навалился всем весом, вдавливая засов в паз. Медная вонь усилилась, пытаясь выжечь легкие, но Радим ударил по засову обухом топора. Раз. Другой.
Засов с хрустом встал на место. Щель захлопнулась. Запах меди неохотно растаял, втянувшись обратно в мороз.
Радим прислонился к двери лбом, тяжело дыша.
Он отбился. Его сруб устоял.
Но он не знал, что на другом конце деревни двери открывались сами.
Тихон сидел на земляном полу своей хибары, раскачиваясь из стороны в сторону.
Печь давно остыла. Дров не было. В углу, на груде старого тряпья, лежал его семилетний сын, Ваня. Мальчик уже не плакал. Он дышал мелко, часто, с пугающим бульканьем в груди. Его лицо горело сухим, смертельным жаром, а губы потрескались до крови.
Тихон выл беззвучно, кусая собственные кулаки. У него не осталось ничего. Зерно съели еще в просинец. Сосед, богатый мельник, дверь не открыл, спустил собак.
— Ванятка... потерпи, сынку... — шептал Тихон, гладя горячий лоб ребенка грязной рукой.
Дверь хибары отворилась. Без скрипа. Без звука.
Тихон вскинул голову, схватив ржавый нож.
На пороге стоял высокий старец. На нем был длинный, простой кафтан мышиного цвета. Длинные седые волосы и борода казались припорошенными золой. Но страшнее всего были глаза — два глубоких колодца, заполненных серым, непроницаемым льдом. От старца не веяло холодом. От него веяло безраздельной, звенящей пустотой. Пахло грозовым озоном и жженой костью.
— Кто... кто ты? — прохрипел Тихон, пятясь.
Старец перешагнул порог. Он не смотрел на нож. Он смотрел на мальчика.
— Я тот, кто слышит, когда боги глохнут, — голос старца был тихим, бархатным, удивительно ласковым. В нем звучала бесконечная, вековая усталость. — Опусти железо, отец. Ему здесь нечего резать.
Всеслав Пустодушный подошел к тряпью. Он опустился на колени прямо в грязь. Снял рукавицу и положил свою бледную, узкую ладонь на пылающий лоб ребенка.
Тихон задохнулся от крика, но крик застрял в горле.
Под рукой старца бульканье в груди мальчика мгновенно стихло. Сухой жар спал. Дыхание стало ровным, глубоким. Ваня приоткрыл глаза, моргнул и спокойно, без боли, погрузился в здоровый сон.
Тихон выронил нож. Он рухнул на колени, пополз к Всеславу, пытаясь схватить край его серого кафтана.
— Господи... Щуры милостивые... Ты спас его... Ты спас мою кровь! Что хочешь проси! Душу бери! Век рабом твоим буду! — Тихон рыдал, утыкаясь лицом в грязный пол.
Всеслав не убрал руки со лба ребенка. Он смотрел на плачущего мужика сверху вниз. В его серых глазах не было ни торжества, ни злобы. Только холодная, математическая скорбь.
— Мне не нужна твоя душа, Тихон, — мягко сказал Всеслав. — Душа — это лишняя тяжесть. Я лишь забрал боль твоего семени. Я дал ему жизнь.
Старец медленно поднялся.
— Но жизнь в Яви требует тепла. Зима будет долгой. Твой сын замерзнет к утру, если печь останется пустой.
— У меня нет дров... — всхлипнул Тихон. — Я всё сжег. Заборы сжег.
— Я знаю, — Всеслав повернулся к окну, затянутому бычьим пузырем, за которым выла метель. — А у твоего соседа, мельника, амбар полон зерна. И дров у него на две зимы. Но он не дал тебе ни полена. Он предпочел смотреть, как твой сын задыхается кровью.
Тихон сжал кулаки. Слезы благодарности сменились жгучей, черной обидой.
— Сволочь он... — прошипел мужик.
— Он просто человек, — вздохнул Всеслав, словно оправдывая мельника. — Люди слабы. Они прячутся за своими засовами, думая, что спасутся. Но скажи мне, отец... Справедливо ли, что зерно гниет в амбаре того, кто не умеет делиться, пока твой невинный ребенок стынет в грязи?
— Нет! Не по Прави это!
— Верно, — Всеслав подошел к Тихону и положил руку ему на плечо. Прикосновение было легким, но Тихон почувствовал, как в его грудь вливается ледяная, полная уверенность. — Я спас твою кровь. А теперь ты должен спасти его плоть. Тебе нужно тепло. У мельника много дерева. Дерево должно гореть.
Старец наклонился ближе. Его шепот заполнил всю избу, вытеснив вой метели.
— Пусти красного петуха, Тихон. Подожги его амбар. Подожги его дом. Когда они выбегут — забери зерно. Забери угли. Твой сын хочет жить. Разве жизнь твоего ребенка не стоит пепла жадного глупца?
Тихон поднял глаза. В них бился ужас.
— Сжечь... живьем? Своих же?
— Свои не бросают детей умирать, — терпеливо, как неразумному ученику, объяснил Всеслав. — Я не принуждаю тебя. Я лишь даю тебе выбор. Замерзнуть в праведности или выжить в тепле. Выбор за тобой.
Пепельный Старец отстранился. Он шагнул к двери и растворился в метели так же бесшумно, как появился.
Тихон остался стоять на коленях. Он смотрел на спящего, здорового сына. Потом перевел взгляд на остывшую печь.
Его рука медленно потянулась к огниву.