Денис Пожидаев – Зов Яви (страница 2)

Радим не думал. Времени на раздумья не было.

Его рука сама сомкнулась на рукояти тяжелого ковочного ручника — трехфунтового куска литой стали, которым он только что плющил лемех.

Кузнец рванулся вперед. Он был тяжелее, шире, его мышцы были выкованы годами у наковальни. Радим не стал кричать или пытаться выбить оружие. Это не молодецкие забавы на льду. Под обух лезла смерть.

Влас опускал топор на голову кричащей в грязи Дарьи.

Радим ударил сбоку.

Коротко. Без замаха. Вложив в движение всю массу плеча, всю ярость защитника и литую дурь железного бойка.

Молот врезался в висок Власа.

Звук был страшным. Никакого благородного звона стали. Это был влажный, глухой треск, с которым ломается под сапогом гнилое, промерзшее бревно.

Удар отбросил Власа на три шага. Он рухнул в грязный снег, выронив топор. Тело его дернулось раз, другой — и замерло, нелепо раскинув руки.

Дарья, зажимая кровоточащую руку, ползла спиной по слякоти, не переставая визжать. Ее крик бился о стены соседних изб, разрезая морозное утро.

Радим застыл.

Он стоял на пороге своей кузни, тяжело дыша. Молот в его руке казался пудовым. По стальному бойку медленно ползла густая, темная капля.

Кузнец смотрел на соседа. На друга, с которым делил хлеб.

Железо не врет. Железо создано, чтобы строить Явь. Чтобы ковать плуги, подковы, гвозди для новых домов. Сегодня его инструмент созидания отнял жизнь. Своего.

Камень лег в грудь Радима, придавив сердце. Тошнота подступила к горлу.

Он шагнул в снег. Медленно подошел к лежащему Власу. Дарья продолжала выть за спиной, но Радим ее не слышал. Он опустился на одно колено перед убитым.

Лицо Власа было смято ударом. Но глаза…

Мутная пелена, застилавшая их последние дни, исчезла. Глаза соседа были ясными. И в них не было ненависти.

Влас смотрел на Радима. Его разбитые губы дрогнули.

Радим наклонился ближе, ожидая предсмертного проклятия. Ожидая, что друг плюнет ему в лицо кровью.

— Спасибо… брат, — едва слышно просипел Влас.

Радим замер.

— Жрало… изнутри жрало, — Влас попытался вдохнуть, но грудь его лишь судорожно дернулась. В ясном взгляде умирающего читалось невыносимое облегчение. Словно Радим не убил его, а вытащил из петли. — Не мог… остановиться. Темно там…

Влас закрыл глаза. Выдохнул в последний раз.

— Пепел идет… — шепнули его губы.

Радим смотрел на рану на виске соседа. Темная капля, которую он видел на своем молоте, была единственной кровью.

Из проломленного черепа Власа не текла красная, горячая человеческая кровь. Из раны, смешиваясь с весенней грязью и снегом, густо сыпался мелкий, сухой, серый пепел. Он пах давно остывшим костром и гнилью.

Радим отшатнулся.

Человек был мертв еще до того, как молот коснулся его головы. Влас сгнил изнутри, сожранный собственной завистью. Молот лишь расколол пустую скорлупу.

Кузнец поднялся на ноги. Его трясло. Он судорожно опустил молот в чистый снег, пытаясь оттереть ту единственную каплю крови, что осталась на бойке. Тер с яростью, сдирая кожу на пальцах о ледяной наст. Но кровь въелась в поры раскаленного металла. Железо выпило ее.

Вокруг собирались люди. Выбегали мужики с вилами, бабы причитали, глядя на Дарью. Гул голосов нарастал, превращаясь в панический, мышиный писк.

Но Радим их не слышал.

За его спиной раздался долгий, влажный звук. Словно кто-то огромный тяжело вздохнул и испустил дух.

Радим резко обернулся.

Огнище в его кузне — жаркое, вечное сердце его дома, которое он растопил на рассвете сухой березой — погасло. Само по себе. В одну секунду.

Красные угли мгновенно подернулись черной коркой. Пламя исчезло, не оставив даже дыма. Воздух в кузне стал мертвым, выстуженным.

Горн остыл. Нет здесь больше жизни.

Радим поднял голову к небу.

Весеннее солнце, едва пробивавшееся сквозь тучи утром, исчезло. Небо налилось глухим, свинцовым цветом. Ветер ударил в лицо наотмашь, бросив в глаза горсть острой, как битое стекло, снежной крупы.

Начиналась метель. Слепая, неестественная, хтоническая вьюга, которой не место было в эту пору. Она стирала очертания изб, глушила крики людей, хоронила под собой грязный весенний снег.

Зима не собиралась уходить. Она только начиналась.

Радим стоял посреди двора, сжимая в опущенной руке тяжелый, оскверненный молот. С серого неба на его лицо падали первые крупные хлопья пепла, который люди по ошибке принимали за снег.

ГЛАВА 2. ЦЕНА КРАСНОГО ПЕТУХА

Мертвый горн выстудил кузню за час. Радим не стал забирать инструмент. Он просто вышел, тяжело притворив за собой дверь, и зашагал к избе. Снег под сапогами не скрипел, а хрустел, как битое стекло. Метель закручивала белые воронки, стирая следы, стирая кровь Власа, стирая саму память о том, что еще утром здесь была весна.

Кривда пришла в Огнищи.

Радим вошел в сруб и сразу задвинул тяжелый дубовый засов. В избе пахло сушеными травами, овчиной и старым деревом. Здесь еще держалось тепло, но по низу, по самым половицам, уже тянуло стынью.

В углу, на печи, тяжело, с присвистом дышал отец. Старый кузнец лежал, укрытый двумя тулупами. Его огромные, узловатые руки, выковавшие половину железа в округе, теперь бессильно покоились поверх овчины.

Радим молча снял промерзший кожух. Бросил топор на лавку. Взял с шестка чугунок с варом — густой еловой смолой — и сунул его в жар Огнища.

— Стучал, — хрипло произнес отец с печи. Не спросил — утвердил.

— Стучал, — Радим не обернулся. Он смотрел, как смола начинает пузыриться, пуская едкий, горький дым.

— По живому.

— Влас сгнил, батя. На Дарью с топором кинулся. Из него пепел пошел.

Отец замолчал. Только дыхание его стало чаще, словно каждый вдох резал легкие. Старик всё понял. Он помнил прошлые зимы, помнил, как пахнет Мор.

Радим взял деревянную лопатку, подцепил кипящую смолу и подошел к волоковому оконцу. Он начал методично, густо замазывать щели между бревнами. Вонючая жижа шипела, намертво запечатывая сруб. Радим работал зло, глухо. Он строил стену. Ему не было дела до того, что творится на улице. Пусть рвут друг другу глотки. Пусть гниют. В этом доме Кривды не будет.

Закончив с окнами, он налил в деревянную миску горячей полбяной каши, щедро сдобрил ее топленым маслом. Подошел к печи.

— Ешь, батя.

Старик с трудом приоткрыл глаза. В них стояла серая, мутная пелена, но взгляд был острым, как гвоздь. Радим зачерпнул кашу деревянной ложкой, поднес к губам отца. Старик ел медленно. Руки Радима, черные от въевшейся сажи и смолы, не дрожали. Он кормил отца так же методично, как ковал железо.

— Дверь… смолой не замажешь, сынку, — тихо сказал отец, проглотив кашу.

— Замажу. Мой дом. Мой уклад. Мне решать, кого пускать.

С улицы донесся крик. Потом еще один. Метель глушила звуки, но Радим слышал топот ног по промерзшей земле. Собаки в деревне не лаяли — они выли. Тонко, на одной ноте, предчувствуя смерть.

В дверь сруба ударили. Сначала робко, потом отчаянно, кулаками.

— Радим! Радим, открой! — голос бабы Нюры, соседки через три двора. — Пусти, Христа ради! У нас печь остыла! Дров нет! Радим!

К ней присоединился мужской бас:

— Кузнец! Муки дай! У тебя амбар полный! Дети стынут!

Удары посыпались градом. Дверь задрожала. В их криках не было просьбы — там был липкий, животный страх, переходящий в слепую агрессию.