Денис Пожидаев – Тропы Нави (страница 3)

Ярополк стоял у самой кромки обрыва.

У княжича не было Алатыря. Его глаза, обычно колючие и хищные, сейчас были широко распахнуты и подернуты влажной, стеклянной пеленой. Лицо пугающе расслабилось. Исчезли суровые, рубленые складки у губ, разгладился белый шрам на щеке. Гордый воин исчез, растворился. На берегу стоял бесконечно уставший, потерянный мальчишка, опустивший плечи.

Ярополк немигающе смотрел в реку.

Смола перед ним не кипела. Она плавно, бесшумно закручивалась в широкую воронку, из которой медленно, преодолевая тяжесть дегтя, поднималось лицо.

Оно не было искажено мукой, как другие. Это было лицо старого князя. Отца. Того самого, чье тело Ярополк не успел прикрыть щитом в первой битве, чью смерть носил на своих плечах тяжелее любой, самой плотной кольчуги.

Отец смотрел на него из черной жижи. Глаза старика лучились невыносимой, всепрощающей теплотой. По смоляным, блестящим щекам катились чистые, прозрачные слезы — единственная живая вода в этом мертвом мире.

— Сынок… — голос звучал прямо в голове Ярополка, мягкий, убаюкивающий, как бархат. — Ты так устал.

Ярополк судорожно, со всхлипом выдохнул. Тонкие губы его жалко задрожали.

— Я не уберег, — прошептал княжич. Голос сорвался.

— Ты никому ничего не должен, — ответил отец. Смоляная рука, тяжелая и теплая, ласково потянулась из реки, раскрывая ладонь. — Твой долг уплачен. Твоя война окончена. Иди ко мне. Я прощаю тебя. Здесь не больно. Здесь тихо.

Для Ярополка, которого чувство вины выжигало изнутри каждый день, точило кости хуже хвори, эти слова были слаще любой, самой громкой победы. Это был долгожданный покой. Разрешение сложить тяжелое оружие.

Руки княжича сами потянулись к поясу. Онемевшие пальцы нащупали и отстегнули тяжелую медную пряжку. Кожаный ремень скользнул по бедру. Раздался глухой, мертвый стук ножен о ржавый песок. Ярополк бросил свой тесак — последнее, что делало его воином, стержнем. На бледном лице его расцвела блаженная, жуткая в своей неуместности улыбка.

Он сделал шаг вперед.

Сапог Ярополка погрузился в Смородину.

Река не обожгла его. Иллюзия была совершенной. Она приняла его, как пуховая перина, ласково обволакивая голени густым теплом, затягивая внутрь мягко и неотвратимо, как топкое болото. Княжич сделал второй шаг, погружаясь в черную жижу по пояс. Он раскинул руки, закрыл глаза, готовясь обнять пустоту.

— Стой! — звериный рев Радима разорвал глухую тишину.

Кузнец сбросил Весну на ржавый песок, даже не посмотрев, как она упала. В три огромных, тяжелых прыжка он преодолел расстояние до кромки.

Радим с размаху рухнул на колени у самого обрыва, выбросил вперед обе напряженные руки и мертвой, стальной хваткой вцепился в плечи уходящего под смолу Ярополка. Пальцы впились в сукно.

Рванул на себя.

Река взвилась. Смородина, ласковая к тем, кто сдался, почуяла чужую, упрямую волю. Волю человека, который хотел жить и тащил за собой другого, вырывая добычу из пасти Нави.

Иллюзия покоя рухнула в один миг. Смола яростно вскипела.

Черные, раскаленные брызги ударили Радиму в лицо и на голые руки. Смертоносная жижа мгновенно прожгла рукава грубой рубахи, впилась в кожу. Раздалось оглушительное влажное шипение. Густо, до рвоты запахло паленой свининой.

Радим глухо зарычал. Боль была такой, словно его руки по локоть сунули в раздутый кузнечный горн и щедро засыпали красными углями. Мышцы свело дикой судорогой, кожа на предплечьях лопалась, чернея и скручиваясь, обнажая живое мясо.

— Пусти! — страшно закричал Ярополк, вырываясь из разбитого морока. Княжич забил руками по кипящей поверхности, пытаясь оттолкнуться, но смола теперь держала его, как застывающий бетон, безжалостно обжигая плоть сквозь плотную одежду.

Радим не разжал обожженных пальцев. Он жестко уперся сапогами в ржавый песок, зарываясь в него пятками. Зажмурился от летящих в лицо раскаленных капель дегтя и потянул. На шее вздулись толстые вены, в плечах страшно затрещали суставы. Кузнец вложил в этот рывок всю свою звериную, глухую земную ярость. Всю свою злость на этот мертвый мир.

С громким, тошным чавкающим звуком река неохотно отрыгнула добычу.

Радим вышвырнул Ярополка на берег. Они оба тяжелыми кулями покатились по ржавой крошке.

Ярополк лежал на спине, судорожно хватая ртом пепельный воздух, сбивая ладонями дымящиеся ошметки дегтя с одежды.

Морок окончательно спал. Княжич мутным взглядом посмотрел на свои сапоги — толстая воловья кожа обуглилась, скукожилась, местами прогорев до самых портянок. От ног шел сизый дым. Он перевел взгляд на бурлящую реку, затем на брошенные в стороне ножны. Животный ужас осознания ледяной волной окатил мокрую спину. Он только что, счастливо улыбаясь, сам шел на верную смерть.

В двух шагах от него, сгорбившись, сидел Радим.

Кузнец плотно прижимал искалеченные руки к груди. Предплечья и широкие кисти представляли собой сплошной багровый ожог, местами прогоревший до мяса и покрытый черными, лопающимися волдырями. Радим тяжело, со свистом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, баюкая боль.

— Брат… — хрипло, сорванным голосом выдавил Ярополк, приподнимаясь на локтях.

Радим коротко мотнул головой. Не смотри. Не говори. Береги дыхание.

Земля под ними мелко, противно завибрировала. Ржавая крошка поползла вниз, к воде.

Смородина лишилась законной добычи. Поверхность реки от берега до берега пошла крупными, гневными пузырями. Тысячи лиц, плавающих в густой смоле, разом открыли рты, и их беззвучный крик слился в единый, оглушительный, бьющий по костям гул.

Из самого центра реки начала медленно подниматься масса.

Черная жижа тянулась вверх толстыми жгутами, уплотняясь, обретая чудовищную форму. На берег обрушилась плотная волна удушливого жара, заставив Ярополка прикрыть лицо рукой.

Перед ними формировался исполинский силуэт. Он отдаленно напоминал пса размером с добротную крестьянскую избу, но сотканного из кипящего, текучего дегтя. Из его пульсирующих боков, словно щетина, торчали обломки ржавых мечей, погнутые наконечники копий и белые человеческие ребра.

Тварь тяжело опустила передние конечности на берег. Ржавый песок под ними страшно зашипел, плавясь в стекло. Это были не звериные лапы. Это были огромные, искаженные человеческие кисти с выломанными, неестественно вывернутыми пальцами — сросшиеся руки тысяч тех, кто когда-то пытался выплыть, но был утянут на дно.

Смоляной Пес не зарычал. Он опустил массивную, бесформенную голову к замершим на берегу людям. С его дегтярного подбородка на песок тяжело капал жидкий огонь, оставляя дымящиеся воронки.

— ЗАЧЕМ ПРИШЕЛ ТОТ, КТО ЕЩЕ ДЫШИТ? — произнес Страж Предела.

Его голос не был звериным. Это был густой, мертвый, многоголосый бас, звучавший сразу отовсюду — из кипящей воды, из серого воздуха, из-под дрожащей земли. Он отдался тупой болью в самых корнях зубов.

Путь был закрыт.

ГЛАВА 3. СТРАЖ ПРЕДЕЛА

Густая, кипящая смола тяжело срывалась с исполинских боков. Каждая черная капля, падая на ржавый песок, проедала в нем глубокую, влажно шипящую воронку, из которой вился едкий желтый дым.

Смоляной Пёс нависал над самым берегом, заслоняя своей тушей низкое пепельное небо. У него не было глаз. Слепая, бугристая морда непрерывно плавилась, опадала и перетекала сама в себя. Из приоткрытой пасти вместо клыков торчали обломки ржавых мечей и кривые, изъеденные временем наконечники копий. Опорные лапы твари представляли собой жуткое, шевелящееся сплетение огромных человеческих кистей — безымянные мертвецы судорожно сжимали и разжимали онемевшие пальцы, глубоко вгрызаясь в бурую землю.

Жар от Пса шел такой плотный, что пересыхало в горле, а волосы на затылке скручивались. Воздух дрожал.

— ЗАЧЕМ ПРИШЕЛ ТОТ, КТО ЕЩЕ ДЫШИТ?

Слова ударили прямо в грудь, минуя уши. Пёс не рычал. Он говорил гулким, многоголосым басом сотен утопленников. В этом звуке явственно слышался глухой плеск тяжелой воды и предсмертный, захлебывающийся хрип. От этого голоса заныли корни зубов.

Радим тяжело, со свистом втягивал горячий воздух. Он стоял на коленях у самой кромки, низко опустив голову и прижимая к животу обожженные до мяса руки. Сквозь запах серы кузнец чуял тошную вонь собственной паленой плоти. Боль пульсировала в такт ударам сердца, туманила разум серой пеленой. Кузнец исподлобья, сквозь слипшиеся от пота брови, смотрел на хтоническую гору дегтя, понимая: железом здесь не взять. Горн не перекует реку.

Но Ярополк думал иначе.

Княжич, еще минуту назад готовый с блаженной, пустой улыбкой шагнуть в кипящую смолу, теперь сгорал от жгучего, невыносимого стыда. Его слабость обнажилась. Его воля дала гнилую трещину на глазах у простого смерда. И теперь уязвленная гордость воина требовала немедленной, кровавой платы за это унижение. Кровь прилила к бледному лицу.

Ярополк сделал широкий, жесткий шаг вперед. Ржавая крошка хрустнула под каблуком. Он заслонил собой сгорбленного Радима и лежащую без памяти Весну. Рука рванула из-за пояса трофейный тесак, снятый с убитого латника еще там, в Яви.

— Я — Ярополк, князь по крови! — выкрикнул он, выставляя клинок.

Голос сорвался на сип, но княжич сглотнул ком золы и тут же выровнял его, наполняя привычной властной спесью.

— Отойди с дороги, тварь. Или я прорублю путь.