Денис Пожидаев – Тропы Нави (страница 2)
Кузнец повернул голову. Ярополк стоял в двух шагах от него, тяжело опираясь руками о колени.
— Ты стоишь, кузнец! — крикнул княжич, сплевывая золу.
Радим опустил взгляд. Его сапоги методично, с нечеловеческой силой били по спрессованной золе, поднимая клубы серой пыли. Но он не сдвинулся ни на пядь. Пепел под ногами не уходил назад.
Иллюзия расстояния. Навь смеялась над его звериной силой. Здесь нельзя было убежать ногами. Пространство подчинялось не шагам, а сути.
Радим остановился. Колени предательски подогнулись. Он тяжело опустился на землю, прижимая к груди легчающее с каждой секундой тело Весны. Ее дыхание стало поверхностным, едва уловимым. Грудь почти не вздымалась.
Он был кузнецом. Он чинил вещи. Но сейчас у него не было ни горна, ни молота, ни клещей. Только стынь и гниль.
Осколок Алатыря на груди снова обжег кожу.
Радим посмотрел на белое сияние, пробивающееся сквозь прорехи рубахи. Свет Прави. Единственное, что Навь не могла сожрать, что стояло поперек горла этому мертвому миру.
«Жизнь нужно запечатать», — глухо, как удар молота, стукнула мысль.
Радим положил Весну на золу. Потянулся к голенищу, достал короткий нож для резки кожи.
— Держи ее. Намертво держи, — приказал он Ярополку, не поднимая глаз.
Княжич навалился на девушку, жестко прижимая ее плечи и здоровый бок к земле. Радим распахнул ворот своей рубахи.
Осколок врос в его плоть за недели тяжелого пути. Кожа вокруг камня зарубцевалась, намертво схватив инородное тело. Камень сиял, раскаленный добела, разгоняя серый морок.
Радим сцепил зубы так, что явственно хрустнули челюсти. Подцепил острием ножа край зарубцевавшейся плоти. Резанул.
Кровь брызнула на пальцы и тут же зашипела, обращаясь дымом. Радим отбросил нож, вогнал пальцы в собственную грудь, нащупал края раскаленного камня. С сырым, тошным треском рвущегося мяса он вырвал его из себя.
Боль едва не лишила его сознания. В глазах потемнело, мир качнулся. Но он не разжал ладонь. Запахло паленой кожей.
— Ты сожжешь ее! — крикнул Ярополк, отшатываясь от ослепительного белого сгустка в руке кузнеца.
— Скую! — прорычал Радим, перекрывая боль. — Держи!
Он обхватил камень двумя руками и с силой, всем весом, впечатал сияющий Алатырь прямо в открытую рану под ребрами Весны.
Звук вернулся.
Весна выгнулась с такой страшной силой, что едва не отбросила Ярополка. Из ее пересохшего горла вырвался оглушительный, пронзительный женский крик. Он ударил по барабанным перепонкам, разорвав глухую тишину Нави, заставив серый туман дрогнуть.
Вспыхнул ослепительный белый свет.
Воздух наполнился густым запахом озона и жженого мяса. Радим давил на камень не разжимая рук, чувствуя, как под его ладонями плавится плоть. Края раны не просто запекались — они срастались, сплавлялись друг с другом, образуя идеальный, светящийся золотом шов. Свет выжигал тлен, намертво запирая искру жизни внутри тела, не давая пустоте выпить душу.
Весна обмякла. Крик оборвался так же страшно, как и начался.
Радим отвалился в сторону, тяжело рухнув на спину. Разжал обожженные пальцы. Осколок остывал, меняя цвет с ослепительно белого на тускло-серый.
Кузнец дышал хрипло, со свистом. Сглотнул вставший в горле ком золы. Он поднял камень, сел и дрожащими руками вдавил его обратно в кровоточащую рану на своей груди. Плоть приняла его с глухим чавканьем, обжигая нутро новым приступом боли.
Ярополк убрал руки с плеч Весны. Девушка была без сознания, но ее контуры снова стали четкими, материальными, тяжелыми. Дыхание выровнялось, стало глубоким. Золотой рубец под ребрами медленно угасал, прячась под бледной кожей.
Вспышка Света сделала свое дело. Плотный туман вокруг них пошел рваными клочьями, начал оседать, неохотно открывая горизонт.
Радим оперся на руки, медленно поднимаясь с колен. Суставы ныли, словно после целого дня непрерывной работы у наковальни. Спину ломило.
— Вставай, князь, — хрипло сказал кузнец, отряхивая ладони от пепла.
Они подняли головы, вглядываясь в открывшуюся даль.
В пяти шагах от них берег обрывался. Дальше текла река.
Широкая, медленная, невыносимо тяжелая. В ней не было воды. От берега до берега катилась густая, булькающая черная смола, прорезанная багровыми жилами жидкого огня. Смородина. Река, отделяющая мертвых от забытых. От нее тянуло удушливым жаром и серой.
Берег под их ногами был усеян ржавыми обломками мечей, истлевшими пробитыми щитами и кусками рваных кольчуг.
Ярополк, завороженный гибельным величием реки, сделал неуверенный шаг к краю. Оплавленная порода и ржавый умбон щита сухо хрустнули под его сапогом. Княжич посмотрел вниз, в медленно кипящую смолу.
На черную поверхность всплыл большой, маслянистый пузырь. Лопнул с влажным звуком.
Из смолы медленно, преодолевая сопротивление густой жижи, поднялось человеческое лицо. Рот был широко открыт, искажен в беззвучном, вечном крике. Следом вынырнуло второе. Третье.
Смола кипела тысячами лиц. Они терлись друг о друга, безмолвно вопия, пытаясь глотнуть пепельного воздуха, тянули обрубки рук к низкому небу.
Одно из лиц — старое, изборожденное глубокими морщинами, с остатками седой бороды, густо облепленной дегтем, — перестало кричать. Оно медленно, рывком, повернулось в сторону берега.
Слепые, выжженные добела глаза уставились прямо на Ярополка.
ГЛАВА 2. ЛИЦА В СМОЛЕ
Утробное, тяжелое бульканье заполняло глухое серое пространство. Пузыри вздувались и лопались с влажным, тошным звуком.
Они шли вдоль берега. Весна безвольным кулем висела на плече Радима. Девушка дышала ровно — золотой шов под ребрами надежно запер искру жизни, — но ее вес с каждым шагом казался кузнецу всё более свинцовым. Радим повел затекшим плечом. Сплюнул вязкую слюну, перехватил ношу покрепче.
Справа от них, в двух шагах, катилась Смородина.
Это не было водой. Река не плескалась о берег, она тяжело переваливалась густыми, маслянистыми волнами, похожая на кипящий деготь, прорезанный багровыми, пульсирующими жилами. Тусклый красный свет рвал серый морок. От русла тянуло густым жаром остывающей печи и сладковатым запахом горелой кости. Жар сушил глаза, забивал глотку.
Тропа сужалась. Тяжелые сапоги вязли в странном, буром песке. Он скрипел под подошвами жестко, колюче, словно битое стекло.
Ярополк, шедший впереди, споткнулся, глухо выдохнув сквозь зубы. Носок его сапога вывернул из бурой насыпи твердый ком. Княжич остановился. Вытер едкий пот со лба тыльной стороной ладони. Тяжело опустился на одно колено и потянул ком на себя.
Ржавая труха осыпалась сквозь пальцы. В руках Ярополка оказался полуистлевший шлем. Лицевая маска прогнила насквозь, княжеский герб давно забытой эпохи едва угадывался под толстым слоем бурого окисла.
Радим остановился следом, тяжело переступая ногами. Кузнец окинул взглядом бесконечный бурый пляж, уходящий в сизый туман. Прищурился от едкого пара.
Это был не песок.
Весь берег, на сотни шагов вперед, состоял из перемолотой, слежавшейся ржавчины. Измельченные в крошку кольчуги. Рассыпавшиеся в рыжую пыль мечи. Сгнившие умбоны щитов. Прах тысяч воинов, которые дошли до этой черты, посмотрели в кипящую реку — и опустили руки, бросив железо в грязь.
Тяжесть чужого, векового отчаяния легла на плечи, придавила к земле вернее любого груза. Если великие герои прошлого, чьи гербы стерло время, сдались здесь — то кто они такие, чтобы пройти?
Берег взял вправо. Скала из черного, блестящего как обсидиан камня выдавалась вперед, прижимая тропу к самой кромке реки. Героям пришлось подойти к кипящей смоле вплотную.
Воздух здесь гудел и дрожал от зноя. Желтоватый, больной пар поднимался от поверхности Смородины, оседая на губах горьким, мыльным привкусом.
Радим поправил Весну на плече. Сделал глубокий вдох.
В голове тягуче помутнело. Серый туман Нави дрогнул, поплыл и окрасился теплыми, золотистыми тонами. Удушливая вонь серы пропала. Запахло нагретой сосновой стружкой и свежим, только из печи, хлебом.
Радим замер. Нога застыла над ржавой крошкой.
Ровный, спокойный перестук молотка-ручника по наковальне. Так ковал отец. Только он умел выдерживать этот идеальный, живой ритм, от которого в просторной кузне становилось уютно, как у домашней печи.
— Радим, — позвал знакомый, хрипловатый голос из тумана над рекой. — Хватит спину гнуть. Иди к огню. Похлебка стынет.
Кузнец медленно повернул голову к кипящей смоле. Взгляд затуманился. Его правая нога сама, безвольно, сделала шаг к обрыву. Там было тепло. Там не было войны, не было свинцовой ответственности за чужие жизни, не было этой проклятой вечной зимы. Там был дом.
Осколок Алатыря под грубой рубахой полыхнул белым огнем.
Камень Совести вгрызся в зажившую плоть острой, отрезвляющей болью, словно под ребра загнали раскаленный гвоздь. Радим стиснул зубы до скрипа, мотнул головой, смаргивая морок. Иллюзия лопнула, как гнойный нарыв. Золотой свет погас. Запах хлеба сменился тошной вонью серы и тлена.
Кузнец тяжело, хрипло выдохнул, благодаря Правь за этот спасительный ожог. Сглотнул горькую слюну. Поднял глаза.