Денис Пожидаев – Тень Кривды (страница 3)

Бывший князь медленно, с тягучим металлическим лязгом потянул из ножен трофейный меч. Лезвие поймало отблеск факелов.

— Отойдите, — голос Ярополка был низким, в нем клокотала темная, сдерживаемая ярость. — Мы прошли Навь. Мы вырвались из медных рудников. Вы думаете, меня остановят ваши вилы?

Староста, стоящий за спинами мужиков, не дрогнул. Он поправил на груди медный амулет — Пустой Круг. В его глазах не было ни страха перед оружием, ни ненависти. Только глубокая, тяжелая жалость.

— Вы больны, князь, — мягко произнес старик. — Вы несете смуту. Посмотрите на себя. Вы в крови, вы голодны, вы прячетесь по лесам, как волки. А Великий Всеслав дал нам полные амбары. Он дал нам тишину. Никто больше не режет друг друга за межу. Нам не нужна ваша свобода, если за нее нужно платить кровью. Мы не дадим вам разрушить наш покой.

Ярополк стиснул рукоять так, что побелели костяшки. Он готовился к приказу. К команде, которая превратит эту сытую толпу в фарш.

Староста поднял руку.

Из-за ворот, ступая осторожно, вышли женщины. На вышитых рушниках они несли широкие деревянные подносы.

На подносах лежали караваи.

Горячие. Свежеиспеченные. С хрустящей темной коркой, присыпанной мукой. От них поднимался густой, одуряющий пар. Рядом стояли глиняные кувшины, на стенках которых блестели капли теплого молока.

Запах ударил по беглецам, как таран.

Изможденные рабы, еще час назад готовые грызть глотки Охотникам, замерли. Их ноздри расширились. В тишине ночного леса стало слышно, как десятки пересохших глоток судорожно сглатывают слюну.

— Бросьте железо, — голос старосты обволакивал, тек, как мед. — Очистители скоро будут здесь. Кто сдастся сам — получит еду. Теплую постель у печи. Прощение Порядка. Вам больше не нужно бежать по морозу. Вы дома.

Один из каторжан, высокий, худой как жердь мужик с обмороженными щеками, сделал неверный шаг вперед. В его руке была зажата тяжелая шахтерская кирка.

— Стой! — рявкнул Ярополк. — Это ловушка! Они накормят вас, а завтра снова наденут ошейники!

Мужик обернулся. В его глазах не было ни чести, ни воли. Там была только пустота истощенного животного.

Пальцы каторжанина разжались. Кирка с глухим стуком упала в снег.

Мужик побрел к воротам. За ним, опустив голову, шагнул второй. Потом старик, которого Ярополк недавно тащил на себе. Потом женщина.

Половина отряда, вырванного из ада рудников ценой нечеловеческих усилий, молча брела к старосте. Они протягивали грязные, трясущиеся руки к хлебу. Они отламывали куски, обжигаясь, пихали их в рот, давясь и плача от наслаждения.

Свобода оказалась слишком тяжелой ношей. Рабство пахло горячим мякишем.

Крестьяне начали сужать кольцо. Вилы опустились ниже, цепы угрожающе качнулись. Они брали в полукруг оставшихся — Триаду, Бояна и горстку самых упрямых каторжан, которые остались стоять, трясясь от голода, но не делая шага к воротам.

Ярополк перевел взгляд с жующих рабов на наступающих мужиков. Его лицо окаменело.

— Стройся, — бросил он через плечо оставшимся.

Князь поднял меч. Его мышцы напряглись, готовясь к первому, пробивающему удару. Он выбрал цель — рослого крестьянина с топором.

В тот час на его запястье легла широкая, тяжелая ладонь, перепачканная въевшейся сажей.

Радим.

— Не смей, — глухо сказал кузнец. Пальцы Радима сжались, как железные клещи, не давая князю опустить клинок. — Они не солдаты.

— Они враги! — прошипел Ярополк прямо в лицо Радиму. Изо рта князя вырвалось облако пара. — Они сдают нас на убой! Если ты не ударишь сейчас, они убьют нас чужими руками! Пусти!

— Это одурманенные люди. Ударишь смерда — станешь тем же мясником, от которого мы бежим.

— Я спасаю тех, кто остался с нами! — Ярополк рванул руку, но Радим стоял, как вкопанный дуб. Осколок Алатыря под рубахой кузнеца пульсировал горячим, предостерегающим теплом.

Совесть схлестнулась с долгом. Триада застыла, парализованная собственным кодексом, пока кольцо вил смыкалось все туже.

Спор оборвался.

Из леса, со стороны наезженного тракта, донесся звук. Не лязг железа, не крики. Это был ровный, пугающе слаженный хруст снега под десятками тяжелых сапог.

Мужики расступились, опустив оружие. Из мрака выступил отряд.

Они не были похожи на карателей. Никаких черных шипов или устрашающих масок. На них были безупречно белые, чистые плащи. Под плащами — броня из отполированной до зеркального блеска меди, отражающая свет факелов.

Утешители. Элита Всеслава.

Их лица были открыты. И они улыбались. Спокойной, всепрощающей улыбкой лекарей, пришедших в палату к безнадежно больным.

Командир Утешителей, высокий человек с идеальной осанкой, плавно прошел мимо Триады, даже не положив руку на эфес. Он подошел к сдавшимся рабам.

Те замерли, сжимая в руках недоеденный хлеб.

Тот самый высокий каторжанин, бросивший кирку первым, тут же зашелся жутким, рвущим легкие кашлем. Он упал на колени, выплевывая на снег черную кровь.

Командир Утешителей наклонился. Снял белую перчатку. Его теплая, чистая ладонь легла на грязные, спутанные волосы раба. Он погладил его ласково, как ребенка.

— Ты болен, брат, — голос Утешителя журчал весенним ручьем. — Рудники сломали твою плоть. Твое тело несет хаос и боль. Ты страдаешь.

Каторжанин поднял глаза, полные слез и надежды, жуя мякиш.

— Я избавлю тебя, — улыбнулся Утешитель.

Его вторая рука скользнула под белый плащ. Движение было неуловимым. Вспыхнула тонкая медная искра.

Стилет вошел под челюсть каторжанина и вышел с другой стороны шеи.

Утешитель сделал это без замаха, без усилия. Он аккуратно придержал падающее тело, чтобы кровь не брызнула на его белый плащ. Раб рухнул в грязный снег. Кусок недоеденного каравая выпал из его слабеющих пальцев.

Командир выпрямился. Его тяжелый медный сапог опустился прямо на дымящийся хлеб, втаптывая его в кровавую грязь.

Крестьяне ахнули. Кто-то из женщин зажал рот рукой. Но никто не двинулся с места.

Утешитель достал белый плат, неторопливо вытер стилет и повернулся к Радиму и Ярополку. Его улыбка не изменилась ни на йоту.

— Видите? — тихо спросил он. — Я подарил ему полный покой. В небытии нет кашля. Теперь ваша очередь исцелиться.

Звон стилета разрушил оцепенение.

Радим не стал поднимать свой тяжелый молот. Это было бы слишком долго.

Кузнец шагнул вперед, вкладывая в движение весь вес своего широкого тела, всю ярость от растоптанного хлеба и обманутой надежды. Его кулак, твердый как наковальня, врезался прямо в улыбающееся лицо командира Утешителей.

Раздался влажный хруст ломающейся меди и кости. Шлем смялся. Идеальный солдат отлетел назад, рухнув в снег тряпичной куклой.

— Пробивай! — рявкнул Радим.

Ярополк не заставил просить дважды. Князь ударил щитом ближайшего крестьянина, отбрасывая его в сторону, и плашмя, не рубя, обрушил клинок на древко чужих вил, ломая их пополам. В кольце образовалась брешь.

— За мной! — крикнул Ярополк оставшимся рабам.

Весна подхватила под руку Бояна Чернодрева. Триада и десяток выживших рванули в темноту, прочь от деревни, прочь от белых плащей.

За спиной не было криков ярости. Только ровный, ритмичный звук шагов. Утешители не бежали. Они переступали через тело своего командира и шли следом — мерно, неумолимо, как надвигающийся ледник.

Лес стремительно менялся. Снег под ногами становился рыхлым, мокрым. Воздух потеплел, но это было больное, гнилостное тепло. В нос ударил густой запах сероводорода, прелой тины и старых костей. Деревья здесь стояли мертвые, покрытые седыми бородами лишайника.

Почва под сапогами Ярополка чавкнула. Вода выступила поверх мха.

Они ввалились в густой, желтоватый туман.

Ярополк обернулся, тяжело дыша. На краю тумана, там, где начиналась твердая земля, строем стояли Утешители. Их белые плащи призрачно светились во мраке. Но они не делали ни шага вперед. Они стояли, глядя в туман, и на их лицах впервые не было улыбок.

Боян Чернодрев остановился. Слепой старец оперся на посох и втянул носом зловонный воздух. Его губы искривились в горькой усмешке.

— Они не пойдут за нами, — хрипло сказал гусляр. — Ни один слуга Медного Закона не сунется сюда.