Денис Пожидаев – Паразит Вавилона (страница 4)

Вельский отметил первые три. Память и понимание он не тронул.

— Три из шести, — сказал Кравец. — Хорошо. Тогда объясните мне другое. Всё это размыкается временно. Час, два, сколько нужно. Вы включили постоянный режим. Это не диагностика.

Вельский написал:

Проверить остаток.

Ардин смотрел на два слова. Строка на экране развернула их сама:

Определить, какие когнитивные процессы сохраняются после устранения автоматической внутренней речи.

— И что осталось? — спросил Ардин.

Ответа он ждал письменного и потому смотрел на стилус.

— Осталось всё, кроме рассказчика.

— Конкретнее.

— Ощущения. Цели. Различение. Я по-прежнему хочу пить и знаю, что вопрос задан мне. Исчезло сопровождение. Раньше каждое движение получало объяснение, и объяснение приходило так быстро, что казалось причиной. Теперь между действием и объяснением есть промежуток. В промежутке видно, что действие уже началось.

— Это описание нарушенного самомониторинга, — сказал Ардин. — Я приму его как симптом. Но вы делаете из него вывод, а вывод у вас другой.

— Какой?

— Что голос не ваш.

Он ждёт этого. Не давай ему сильную версию слабо.

Ардин отодвинул планшет и заговорил медленнее.

— Мозг производит действие. Затем производит объяснение. Объяснение приходит позже — это установлено, это не спорно и это не делает объяснение чужим. Печень тоже работает без вашего согласия, и вы не считаете её захватчиком. Автоматическое не равно постороннему. Отсутствие контроля не создаёт второго агента. Всё, что вы описали, укладывается в человека без всякой добавки.

Вельский долго не отвечал. Он смотрел на собственный лист, на два перечёркнутых слова.

— Согласен.

— С чем именно?

— Со всем. Отдельный агент не требуется.

Левина подняла голову.

— Тогда о чём разговор?

— О том, что системе не нужно быть личностью, чтобы иметь направление. Ей достаточно воспроизводиться точнее конкурентов. Достаточно того, что носитель считает её частью себя и защищает так же, как защищал бы себя. Никакой воли. Никакого центра. Только устойчивость.

— Стоп. — Левина придвинула лист к центру стола. — Разберём. Вы складываете в одно четыре разные вещи: язык, внутреннюю речь, культурную передачу и самоподдерживающуюся систему. Это не синонимы. Дальше. По вашему критерию — воспроизводится, влияет на носителя, не контролируется полностью, имеет собственную историю — паразитом оказывается музыка. Математика. Право. Похоронный обряд. Вся культура целиком. Критерий, под который попадает всё, не является критерием.

— Не спорю. Ни одна из них не годится.

— Почему?

— Потому что ни одна из них не участвует в сборке того, кто её защищает. Право не выращивает юриста из младенца. Язык — выращивает. Он приходит раньше, чем появляется человек, способный оценить, стоит ли его впускать. И то, что потом называет себя «я», собрано уже им. Поэтому носитель защищает эту структуру не как полезный инструмент. Он защищает её как себя.

Грандиозная надстройка над личным симптомом. Он объясняет собственную травму устройством человечества.

Ардин записал фразу на чистой странице — полностью, дословно, — и только потом заметил, что записал её раньше, чем решил, что она важна.

— Пример, — сказала Левина. — Проверяемый.

— Люди, получившие полноценный язык поздно.

— Осторожно.

— Я осторожен. Их измеряли много раз. Всегда одинаково: что они не приобрели. Отсутствие сложного счёта, ложных убеждений, времени, вложенных конструкций. Хорошая, честная наука. Но она измеряет только по одной оси. Того, что могло быть у них до и что исчезло после освоения языка, никто не мерил. Не потому, что не хотели. Потому что инструмент измерения — сам язык.

— Слабо, — сказала Левина. — Все известные случаи смешаны с изоляцией, насилием, голодом, отсутствием ухода. Вы не отделите язык от среды. Это не проверяемый тезис, это дыра, в которую вы вставляете гипотезу.

— Это не доказательство. Это слепое место метода. Я не выдаю одно за другое.

Она подчеркнула что-то и не стала развивать.

Кравец, всё это время не отпускавший планшет, наконец положил его.

— Хорошо. Тогда я задам единственный вопрос, который здесь имеет смысл. — Он подался вперёд. — Вы говорите о языке как о чём?

Вельский не двигался. Стилус лежал у края стола, там, где он его оставил.

— Язык не создан человеком. Он научился продолжаться через него.

Левина отреагировала мгновенно.

— «Научился». Кто субъект?

— Никто.

— Тогда уберите глагол. «Научился» предполагает того, кто учился. Вы вставляете сознание через грамматику и делаете вид, что не вставляли. Скажите «отбор закрепил формы, которые лучше воспроизводились» — и я, возможно, соглашусь. Но тогда у вас не паразит, а обычная культурная эволюция, о которой пишут сто лет.

— Механизм, — сказал Кравец. — Где он? Что переносится? Через что? Покажите носитель, покажите передачу, покажите измерение. Пока вы описываете, как система себя ведёт. Как она устроена — вы не сказали ни слова.

Спор шёл в правильную сторону, и Ардин не стал его останавливать. Он смотрел на человека, который согласился с каждым возражением и не сдвинулся ни на шаг, и следующий ход был очевиден. Так работают все системы такого рода. Сейчас будет объявлено, что внутренний голос — отдельное существо, и тогда всё встанет на места: сверхценная идея с личным ядром, послеоперационная надстройка, аккуратная, начитанная, нефальсифицируемая.

Следующий шаг — объявить внутренний голос отдельным существом.

Он открыл рот, чтобы задать вопрос.

— Отдельное существо ничего не объяснит.

Ардин остановился.

— Личность там не нужна, — продолжал ответ. — Не нужен центр, не нужно намерение, не нужен тот, кто хочет. Достаточно распределённого механизма продолжения. Если бы внутри вас сидело существо, его можно было бы найти и вырезать. В том и дело, что вырезать нечего.

Левина что-то сказала о слове «распределённый». Кравец потребовал определения. Ратникова, не поднимая головы, поставила в поле разметки временную метку и открыла соседнее окно.

Ардин сидел очень прямо.

Объяснений было несколько, и все годились. Лицо. У него всегда было плохое лицо для покера, Ирина говорила об этом двадцать лет. Возражение очевидное: любой психиатр на его месте сказал бы то же самое, и Вельский, который сам полжизни работал с чужими головами, обязан был его предвидеть. Больше того — обязан был подготовить ответ заранее.

Всё это было верно.

Он уже знает следующий вопрос.

Нет. Он знает, какие вопросы здесь возможны.

ГЛАВА 5. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПАРАЗИТА

— Остановите протокол на слове «паразит», — сказала Левина.

— Оно ещё не прозвучало, — ответила Ратникова.

— Оно прозвучит. Выделите его заранее и уберите автоматические синонимы. Я не хочу, чтобы через двадцать минут оно оказалось связано с чем-то, чего никто не говорил.

Ратникова открыла разметку.

— Слово уже привязано. Симбионт. Меметический репликатор. Информационный агент. Патогенный паттерн.

— Разорвите.