Денис Пожидаев – Паразит Вавилона (страница 5)

— Разрыв потребует ручного подтверждения по каждой категории.

— Разорвите.

Клавиши щёлкнули четыре раза.

Она защищает не Вельского. Она защищает слово от нас.

Левина развернула лист к центру стола.

— Признаки паразитизма. Зависимость от носителя. Воспроизводство через носителя. Выгода для системы. Издержки для носителя. Частичное расхождение интересов. Это минимум, и он биологический. Теперь смотрите. У языка нет метаболизма. Нет отдельной наследуемой единицы. Нет доказанного отбора на уровне единой сущности. Ни одного из трёх условий, при которых слово вообще имеет содержание.

— Согласен. — Стилус Вельского лежал неподвижно. — «Паразит» описывает отношение, а не анатомию. Носителем не обязан быть организм. Достаточно системы, которая способна принять структуру, истолковать её и воспроизвести. Воспроизводится структура, а не вещество. Выгода — сохранение и расширение. Вред не обязан быть разрушением. Обычно он и не бывает разрушением: слишком выгодный носитель.

— Тогда назовите вред.

— Позже. Сначала польза.

— Хорошо. — Левина ногтем отделила одну строку от другой. — Обучение. Кооперация. Сохранение опыта. Право. Наука. Планирование на годы вперёд. Автобиографическая память. Передача культуры. Каждым из этих слов вы обязаны языку, включая слово «паразит», которым вы его называете. Объясните мне: каким образом система, создавшая большую часть человеческого преимущества, оказывается паразитом?

— Никаким. Если требовать, чтобы паразит был вреден.

— А если не требовать, слово пустое.

— Полезность не доказывает совпадения интересов. — Он говорил ровно, без нажима. — Митохондрия полезна. Она не спрашивает клетку. Симбиоз, который длится достаточно долго, перестаёт быть договором и становится устройством. Носитель уже не может выйти — не потому, что ему не дают, а потому, что выходить будет некому. Вы называете это преимуществом. Я не спорю. Я говорю, что цена такого преимущества не обсуждается, потому что обсуждать её нечем.

Ардин записал.

Сильно. И всё ещё не доказывает, что у системы есть собственное направление.

— Критерий, — сказала Левина. — Что должно наблюдаться, чтобы мы имели право говорить о собственном векторе системы? Без метафор. Списком.

Вельский взял стилус.

Он написал коротко, не связывая пункты в предложения:

сохраняется при смене носителей меняет поведение носителя в свою пользу носитель защищает её при личном вреде уменьшает потери при передаче развитие не выводится из цели одного носителя

— Пять признаков, — сказала Левина. — Хорошо. Проверим. Религия. Все пять. Право. Все пять. Научная традиция. Все пять. Государство. Рынок. Похоронный обряд. Любой устойчивый институт, Марк Андреевич, проходит ваш тест целиком. Ваш критерий не отделяет язык ни от чего.

— Да.

Он сказал это без сопротивления, и в комнате на секунду стало тише, чем было.

— Простите?

— Вы правы. Язык не единственный репликатор. Он даже не самый агрессивный. Он другой в одном: все остальные существуют внутри него. Религия передаётся языком. Право записано языком. Наука проверяется языком. Вы сейчас опровергаете меня — языком. Я не утверждаю, что он единственный. Я утверждаю, что он среда, в которой живут все прочие, и поэтому его нельзя вынести наружу и рассмотреть.

Ардин отложил ручку.

Вот теперь это стало похоже на то, с чем он работал двадцать лет. Не на ошибку. На конструкцию.

— Марк Андреевич. Что опровергло бы вашу гипотезу?

— Три вещи.

— Слушаю.

— Первое: если внутренняя речь окажется полностью произвольной. Если человек может по решению остановить её и держать остановленной, сколько захочет, — тогда это инструмент, и разговор закрыт.

— Второе?

— Если размыкание речевого контура не изменит чувство личности. Если человек, у которого убрали внутренний рассказ, останется ровно прежним человеком — значит, рассказ ничего не собирал, а только сопровождал.

Кравец поднял голову.

— Вы описываете эксперимент, который провели на себе.

— Да.

— И результат вам не понравился.

— Результат в этой комнате. Я не могу его оценить. Оценивать должны вы — потому и сижу здесь.

— Третье, — сказал Ардин.

— Если разные языки не создают потерь при передаче смысла. Если любое содержание переносится между любыми двумя системами без остатка — тогда никакой защиты нет и говорить не о чем.

Он положил стилус.

— Ни одно из трёх не проверено. Всё три проверяемы.

Кравец придвинул кресло к столу.

— Проверяемы кем? Вами? — Он говорил коротко, как всегда, когда переставал слушать. — Вы даёте признаки поведения. Носитель — где? Что физически переносится от человека к человеку? Через какой канал? Что я должен измерить прибором? Вы описали, как эта штука выглядит со стороны. Это не механизм.

Левина не сразу ответила. Она перечитывала свои пять строк.

— С «вектором» та же беда, — сказала она наконец. — Вектор — это направление в чём-то. Вы не назвали, в чём. Пока это не механизм, а метафора, надетая на статистику.

Идеальная система. Любое возражение становится её подтверждением. Любая проверка требует средства, которое она уже объявила заражённым. Это не механизм. Это форма.

Ардин обнаружил, что думает почти теми же словами, которыми только что говорили двое, и отнёс это на счёт усталости и общего предмета. Все трое смотрели в одну сторону; неудивительно, что и формулировали похоже.

— Три близких фрагмента, — сказала Ратникова.

— Что?

— Три реплики за девяносто секунд. Разная адресация, одна конструкция. Протокол предлагает свести их в общее возражение комиссии. Подтвердить?

На экране, ниже трёх строк с именами, уже стояла четвёртая.

Комиссия отмечает отсутствие установленного механизма.

Она была точна. Она была короче любой из трёх.

— Нет, — сказала Левина. — Верните отдельные формулировки. Я говорила о векторе. Антон Викторович — о канале переноса. Илья Сергеевич вообще ничего не говорил. Это не одно возражение, это три, и они не заменяют друг друга.

Ратникова вернула строки. Три реплики встали на свои места, с именами и метками времени, каждая на своём.

Общая осталась ниже, в служебном поле сводки, где её никто не отменял.

ЧАСТЬ II. НЕСОВПАДЕНИЕ

ГЛАВА 6. СЕТЬ, А НЕ ЦЕНТР

Кравец развернул схему к себе и стёр с неё два цветных пятна, которыми административное заключение обозначало речевые центры.

— Если мы сейчас обведём две области и назовём это удалением языка, можно расходиться. — Он увеличил изображение. — Ни одна из функций, которые мы здесь обсуждаем, не живёт в одной точке. Ни речь. Ни авторство. Ни внутренний голос. Это сети. Смотреть надо на связи, а не на области.

— Схема тоже интерпретация, — заметила Левина.

— Да. Но моя привязана к измеримым функциям, и её можно опровергнуть прибором. В этом вся разница между ней и словом «паразит».

Он перешёл на второй слой раньше, чем Ратникова успела предложить его.

Он знает последовательность экранов наизусть.

— Марк Андреевич. — Кравец не смотрел на Вельского; он смотрел на схему. — Где регистрировалась внутренняя речь?