Денис Пожидаев – Паразит Вавилона (страница 3)
Вельский взял стилус. Он не искал глазами и не медлил: коснулся второй строки сверху, потом — даты на полях, потом — названия учреждения в шапке. Три касания, без пауз. Рука была точной.
На экране развернулось:
Марк Андреевич Вельский ориентирован в собственной личности, времени и месте.
Он такого предложения не писал. Он поставил три отметки.
— Причина заседания, — сказал Ардин. — Пять формулировок. Выберите ту, которая соответствует происходящему.
Вельский отметил три. Оценка послеоперационного состояния. Рассмотрение нарушения протокола. Решение о передаче материалов.
— Главную.
Стилус остался лежать.
— Требование одной главной причины искусственно, — сказала Левина. — У процедуры их действительно три. Вы просите его ошибиться.
— Я прошу его выстроить иерархию. Человек, способный оценивать последствия, ранжирует их. Это часть проверки, а не придирка.
Левина отметила слово «главную» у себя на листе и замолчала.
Вельский так и не выбрал.
Ардин перевернул бланк.
— Последствия. Ограничение дееспособности. Запрет на продолжение исследования. Изъятие данных. Юридическая ответственность. Принудительное лечение. Отключение импланта. Отметьте то, что понимаете, и то, с чем не согласны.
Отметки легли быстро. Он понимал всё. Не соглашался с двумя квалификациями. И поставил дополнительный знак у пункта о передаче данных, которого в списке последствий вообще не было — он вписал его сам, на полях, одним словом.
— Вы считаете передачу материалов более серьёзным риском, чем принудительное лечение?
Вельский написал:
Не менее.
Стилус остановился. Потом рядом появилось второе:
Не отдельно.
Ардин смотрел на две записи. Обе были точны. Обе не отвечали на вопрос.
Он не стал спрашивать. Он сделал в блокноте отметку и перешёл к тому вопросу, ради которого всё это писалось.
— Почему вы активировали постоянный режим?
Вельский начал писать.
Он написал одно слово, остановился, посмотрел на него так, как смотрят на чужой почерк, и перечеркнул. Начал второе. Перечеркнул тоже. Он не был растерян; движения оставались уверенными, стилус не дрожал. Просто каждая следующая строка не продолжала предыдущую.
На листе осталось: проверить и, ниже, зачёркнутое не мог.
Царапина от перечёркивания была слышна отчётливо.
А потом Ардин обнаружил, что уже знает ответ.
— Временный режим не годился. Пока средство проверки остаётся частью того, что проверяешь, ничего не проверишь. Мне нужно было увидеть, что останется, когда возврат невозможен.
Смысл сложился раньше, чем Ардин успел заметить, где тот начался. Он поднял голову; Вельский держал стилус над листом, и лист был испорчен двумя перечёркиваниями.
Это укладывалось. Исполнительный дефицит при сохранном интеллекте — картина некрасивая, но известная.
— Уточню, — сказал Ардин. — Вы считаете решение об активации своим?
На экране появились два поля: «да» и «нет».
Вельский выбрал «да». Затем отменил выбор.
Он вписал сбоку: фактически. Поле «по намерению» осталось пустым.
— Это не ответ, — сказал Кравец.
— Это ответ.
— Илья Сергеевич, он подписал согласие, он вошёл в операционную, он включил постоянный режим своими руками. Юридический статус действия не может зависеть от того, чувствовал ли он себя его автором. Иначе любой человек в любой момент может сказать, что намерение было не вполне его.
— Может. И тогда мы обязаны проверить, не разрушено ли у него чувство агентности. Именно это я сейчас и делаю.
Кравец сжал край планшета. Впервые за всё заседание он посмотрел прямо на Вельского — коротко, будто проверял, слушает ли тот, — и сразу отвёл взгляд.
Ардин отметил и это.
Оставался последний пункт ориентировки. Он был формальным, он входил в бланк, и Ардин задавал его сотни раз.
— Вы считаете себя тем же человеком, который принял решение об операции?
Вельский не ответил сразу.
Он посмотрел на лист с датой вмешательства и провёл по ней пальцем — не подчёркивая, просто коснулся, как касаются края стола. Потом закрыл стилус. Щелчок был короткий и сухой.
На Ардина он не смотрел.
— Непрерывность сохранилась. Принадлежность — нет.
Левина перестала поворачивать карандаш.
Ардин остался сидеть, разбирая ответ на части, как разбирал бы жалобу пациента. Память о фактах — сохранена. Причинная линия от того человека к этому — не разорвана: он помнит, кто подписывал, помнит зачем, помнит дату. Не утверждает, что стал другим. Не утверждает, что прежнего убили. Утверждает только, что прошлое больше не переживается как его.
Это имело название. Это имело даже код. Деперсонализация с нарушением автобиографической принадлежности — тяжело, редко, но описано.
Формулировка ему понравилась, и он потянулся её записать.
На экране она уже стояла.
Пациент подтверждает непрерывность личности при частичном нарушении субъективной принадлежности автобиографического опыта.
Точно. Компактно. Пригодно для заключения. Из трёх отметок стилусом, двух перечёркнутых слов и одной фразы, которой на листе не было вовсе, — вышло целое клиническое предложение.
Ардин перечитал строку.
Странности в ней не осталось совсем.
Протокол понимал его лучше, чем следовало.
ГЛАВА 4. ВБРОС
Ардин убрал бланк ориентировки и вывел на экран схему речевого контура.
— Что именно вы собирались из неё убрать?
Список стоял справа: внутренняя речь, чувство авторства, речевой прогноз, моторная подготовка, память, понимание языка.