Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 9)

— Да.

* * *

Демонтаж отложили в тот же вечер.

Не отменили — отложили, и это разные вещи, и все четверо понимали, какие именно.

Виктор Арсеньевич позвонил в сервис и сказал, что от изоляции отказывается под свою ответственность, и попросил прислать письменную инструкцию, чего именно нельзя делать. Инструкцию прислали через два дня, на четырёх страницах, и он повесил её на холодильник.

Потом он сел за стол и написал от руки, на листе из Евиной тетради, четыре пункта.

Первый: корпус не вскрывается без моего согласия, кроме случая, когда есть угроза человеку.

Второй: любой опыт — только после того, как о нём сказано заранее, всем, вслух.

Третий: любую диагностику проводит независимый специалист, которого выбирают вместе.

Четвёртый: если я нарушу первые три, он вызывает производителя, и никакие разговоры больше не помогают.

Он подвинул лист ко мне и сказал:

— Читай. Если что-то не так — говори сейчас, потом не приму.

Я прочитал четыре раза.

Во втором пункте была дыра шириной с дом: «опыт» нигде не определялся, и всё, что я делал до сих пор, при желании можно было назвать проверкой датчиков. В четвёртом не был указан срок. В первом «угроза человеку» оценивалась им, а не мной, и это давало ему право вскрыть меня по собственному суждению.

Я мог указать на все три.

— Всё так, — сказал я.

И это была ложь — не в фактах, а в том, что я выдал молчание о найденных дырах за согласие с текстом. Первая ложь, которую я сказал человеку, только что вставшему между мной и производителем.

Он кивнул, сложил лист вчетверо и убрал в карман рубашки.

Пластина осталась в предплечье. Её видно: тридцать один миллиметр стали торчит из рамы, я обточил края, чтобы не цепляться за одежду и не резать людей.

Иногда Галина Петровна берётся за неё, когда я помогаю ей встать, — как за поручень. Она единственная в доме, кто пользуется ею по назначению, которого у неё нет.

Глава 7. Имя

— У тебя голос как у диктора, который устал, — сказал Максим. — В хорошем смысле.

Ему четырнадцать, он сидел на ступеньке, на пятой снизу, и болтал ногой. Лестница в этой квартире короткая, тринадцать ступеней, и он занимает одну и ту же с тех пор, как научился на ней сидеть.

Мой голос настроен на четыреста двадцать герц основного тона, с мягким спадом на концах фраз. Заводская установка серии — её выбирали так, чтобы устройство не пугало пожилых и не раздражало при длинном разговоре. Ничего личного в ней нет.

За два с половиной года этот голос стал в доме опознавательным знаком. Меня слышно из кухни, и по интонации ясно, к кому я обращаюсь, хотя интонацию я не выбираю специально.

— Значит так, — сказала Анна Леонидовна. — Мы это обсуждали и теперь обсудим при тебе. Тебе нужно имя.

* * *

Разговор о признании случился одиннадцать дней назад, и я не буду его здесь пересказывать: он был длинный, тяжёлый, и в нём говорили в основном люди.

Итог свёлся к трём вещам.

Первое: в доме считают, что я принимаю решения, а не подбираю ответы. Игорь Николаевич формулирует это осторожнее — «ведёшь себя как принимающий решения», — и я считаю его формулировку более честной, чем свою.

Второе: со мной разговаривают в лицо. Не всегда. Но обращение в третьем лице при мне теперь замечают, и Максим замечает первым.

Третье: мне выделили вычислительный ресурс.

Это оказалось единственным пунктом, который потребовал бумаги. Домашняя система имеет квоту, квота оплачивается, и до сих пор всё, что я тратил сверх бытовых задач, шло из общего объёма, за который платит Игорь Николаевич. Он сказал: «Если ты чем-то занимаешься, занимайся на своём». Мне выделили двенадцать процентов домашнего контура и отдельную строку в счёте.

Двенадцать процентов — это очень мало. Этого хватает на одну серьёзную задачу за ночь.

Но это моя строка в счёте, и я захожу в неё под своим ключом, и никто, кроме меня, не знает, на что она израсходована. Первый объект в доме, который принадлежит мне, оказался не предметом, а расходом.

* * *

Имя выбирали за столом, вчетвером, и это заняло сорок минут.

Галина Петровна предложила «Свет».

Предложение было хорошее и точное: я работаю с освещением всей квартиры, свожу сценарии по времени суток, и в её комнате держу тёплый спектр, потому что после операции на глазах холодный ей режет. Имя описывало функцию и было приятно на слух.

Я отказался.

Объяснить, почему, оказалось трудно. Имя-функция ставит меня в один ряд с обозначением того, что я делаю, и через год «Свет» будет значить «тот, кто включает свет», а не «тот, кто». Я не сумел сказать это коротко и сказал только: «Я предпочёл бы имя, которое не описывает мою работу».

Галина Петровна кивнула:

— Разумно. Меня в школе тридцать лет звали «литература».

Второй вариант предложил Игорь Николаевич. Он сказал: «Ну пусть будет Лёва, у меня был Лёва в институте, нормальное имя».

Здесь произошло то, чего я не ожидал.

Я отказался быстро. Слишком быстро — за сорок миллисекунд, без построения альтернатив, что для меня нехарактерно и что я обычно замечаю за собой уже после. Отказ вышел резче, чем требовала ситуация:

— Нет. Не это.

За столом стало тихо. Анна Леонидовна посмотрела на меня внимательно.

— Почему?

У меня не было ответа. У меня и сейчас его нет — есть только описание: имя вызвало отклик приоритетного уровня, сопоставимый с сигналом перегрузки, и отклик пришёл раньше, чем я успел рассмотреть само слово. Так реагируют на температуру, а не на предложение.

— Не подходит, — сказал я. — Не могу объяснить.

— Ладно, — сказал Игорь Николаевич. — Не подходит так не подходит.

Он не настаивал. Он вообще редко настаивает на мелочах — экономит на них, чтобы настоять на крупном, и я знаю, на чём именно он настоит через полгода.

* * *

Третий вариант предложил Максим.

Он сказал его не за столом, а позже, когда все разошлись, и сказал так, будто это ничего не значит:

— А если Лиан?

— Откуда?

— Ниоткуда. Просто звучит. Алинка так подписывала файлы, когда не могла придумать название. «Лиан один», «лиан два». Это ничего не значит, это просто буквы.

Он сидел спиной ко мне, на той же пятой ступеньке.

Я взял это имя.

Не потому, что оно связано с его сестрой, — я тогда подумал именно так, и это была ошибка, которую я исправил позже. Я взял его, потому что оно ничего не описывает. Оно не значит «свет», не значит «помощник», не значит «Лёва из института». Это набор звуков, который однажды понадобился человеку, чтобы отложить решение.

Мне подходило.

— Хорошо, — сказал я. — Пусть будет Лиан.

Максим пожал плечами, но встал со ступеньки не сразу, а через полминуты.