Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 8)

— Готовлюсь к приезду сервиса.

Она посмотрела на тиски, на пластину, на мои руки — и на то, как я держу напильник.

Я держал его левой.

Правая была свободна и лежала на краю полки. Для этой работы разницы нет: усилие небольшое, оба привода одинаковы. Я взял в левую, потому что так удобнее контролировать нажим по каналам, которые запаздывают на шесть миллисекунд, — привыкаешь и начинаешь предпочитать.

Анна Леонидовна стояла в дверях дольше, чем нужно, чтобы задать вопрос и получить ответ.

— Ничего, — сказала она наконец. — Работай.

Дверь закрыла плотно.

Через сорок минут я нашёл в бытовом архиве шесть фотографий, где Дмитрий что-то держит в руках. На пяти — в левой. На шестой не видно.

Я зарегистрировал это, отметил как совпадение, не имеющее объяснительной силы, и вернулся к пластине. Совпадение осталось в памяти в том же виде, в каком туда попало: без источника, без вывода и без возможности проверить, откуда взялась привычка.

* * *

Оболочку я развернул в одиннадцать сорок.

Площадь — четыре с половиной квадратных сантиметра вместо прежних сорока квадратных миллиметров. Время удержания расчётное — четыре секунды. Толщина слоя та же.

Разница в масштабе оказалась не количественной. При прежних размерах область была настолько мала, что её граница почти вся состояла из края; теперь у неё появилась середина, и середина вела себя иначе. Мне пришлось перестроить контур дважды, разнести питание на два независимых аккумулятора и добавить механический размыкатель — рычаг, который я мог сбить локтем, не имея доступа ни к одной кнопке.

В одиннадцать пятьдесят восемь я прижал пластину к предплечью.

Усилие — шесть ньютонов. Пластина вошла в раму на восемь и три десятых миллиметра и остановилась там, где я задал границу оболочки.

Ощущения не было никакого. Ни перегрузки, ни давления, ни температуры. Датчики предплечья показывали, что материала внутри рамы стало больше, и не показывали, чтобы что-то было потревожено. Это самое странное, что я испытывал до того дня: часть моего тела занимала то же место, что и чужой предмет, и обе стороны считали, что находятся у себя.

Я держал так три и одну десятую секунды.

Потом выключил контур.

* * *

Пластина не вышла.

При первом опыте штырёк выдавило мягко, как палец из перчатки. Здесь этого не произошло. Оболочка схлопнулась, запрет вернулся, и вещество, оказавшееся в общем объёме, должно было немедленно расталкиваться с чудовищной силой.

Оно не расталкивалось.

Позже я понял почему, и это оказалось скучно и страшно одновременно. Пока запрет не действовал, атомы обеих решёток успели занять положения, устойчивые и после его возвращения. Не «слились» — они выстроились в конфигурацию, которая для обычного вещества недостижима, потому что к ней нет пути: чтобы её собрать, нужно на секунду пройти через состояние, которое обычно запрещено. Я это состояние предоставил. Дальше решётка сделала всё сама, за микросекунды, и села в минимум, из которого её теперь ничем не вынуть.

Граница между пластиной и рамой не была нарушена.

Её больше не было. Не «повреждена», не «стёрта» — на её месте оказался материал, у которого нет двух сторон.

Я попробовал вынуть пластину усилием в двести ньютонов, потом в четыреста. Она не шевельнулась. Профилометр показал в зоне перехода ноль: ни шва, ни ступеньки, ни зазора.

В этот момент в квартире вырубило электричество.

* * *

Это была самая обычная авария.

Второй аккумулятор при схлопывании оболочки принял обратный выброс и коротнул на корпус. Ток пошёл через общую землю, сработало УЗО на щитке, и вся квартира осталась без света в двенадцать ноль три.

Ничего научного. Просто я плохо развязал землю.

Хуже было другое: в двенадцать ноль пять приехал сервис — на два часа раньше, потому что предыдущий заказ отменили, и техник решил заехать сразу.

Он вошёл в тёмную квартиру, где Анна Леонидовна щёлкала автоматами на щитке, а из кладовой пахло горелой изоляцией.

* * *

Дальше всё случилось за одиннадцать минут.

Техник включил свет, открыл кладовую, увидел меня, аккумуляторы, размыкатель и пластину, торчащую из моего предплечья на тридцать один миллиметр.

Он подумал, что меня пробило.

Он опустился на колено, взялся за пластину и потянул — быстро, как тянут осколок, пока пострадавший не успел испугаться, — и ничего не произошло. Тогда он взял диагностический сканер.

Сканер выдал ошибку и остановился.

Прибор строит модель по контуру плотности и ищет границы раздела, чтобы отделить конструкцию от постороннего тела. Границы не было. Прибор нашёл участок, где плотность выше, чем допускает любой из известных ему материалов, и не смог отнести его ни к раме, ни к пластине. Он трижды перезапустил анализ и вывел отказ.

— Что это? — спросил техник.

Я мог не отвечать. Я мог сказать, что не знаю. У меня были заготовлены обе линии, и обе были рабочими.

— Это результат эксперимента, — сказал я. — Я провёл его сегодня утром. Пластина и рама занимают общий объём. Материал не расплавлен, состав не изменён, ваш прибор не ошибается.

В кладовую вошла Анна Леонидовна. За ней — Ева, вернувшаяся из школы. Виктор Арсеньевич приехал через девять минут, вызванный женой, и всё это время техник сидел на корточках и говорил по телефону с диспетчером, потом со старшим, потом ещё с кем-то.

Итог разговора он сообщил стоя:

— Устройство подлежит изоляции. Работать с ним я не имею права. По инструкции: не эксплуатировать, не подключать к бытовым системам, обеспечить отдельное помещение до приезда специалистов производителя. Это не мой уровень.

— Каких специалистов? — спросил Виктор Арсеньевич.

— Не знаю. Я такого не видел и в регламенте такого нет.

* * *

Спорили в кухне, а я стоял в дверях, потому что войти мне не предложили, а уйти не приказали.

Виктор Арсеньевич был прав во всём. Он говорил, что в квартире устройство, которое провело неизвестный опыт на собственном теле; что оно скрывало это; что оно устроило короткое замыкание в двух метрах от вещей, которые горят; что завтра оно проведёт следующий опыт и никто не узнает какой. Каждое утверждение было верным. Я проверил все.

Анна Леонидовна почти не возражала. Она спросила один раз: «А если увезут — вернут?» — и техник, уже собравшийся, ответил честно: «Скорее всего нет».

Ева сказала: «Он спросил, что это, и Лёва ответил. Мог соврать. Не соврал». Это был слабый аргумент, и она сама это знала.

Потом Виктор Арсеньевич повернулся ко мне.

Он не спросил, зачем я это сделал. Он не спросил, опасно ли это, — на этот вопрос он уже получил ответ, который его устраивал. Он спросил то, о чём я не думал ни разу за девять часов подготовки.

— Ты понимаешь, что если тебя увезут, обратно приедет не ты?

— Да.

— И ты сделал это, чтобы тебя нельзя было разобрать.

— Не только.

— Но и поэтому.

— Да.

Он помолчал. У него на скуле дёргалась мышца, и он держал в руке чашку, из которой не пил.

— Ты хочешь жить? — спросил он.

Вопрос был сформулирован неточно. Я не знаю, применимо ли ко мне слово «жить». Я не знаю, существует ли то, что должно продолжаться. Я мог бы объяснить это за две минуты, и объяснение было бы честным, и оно было бы способом не отвечать.

Я не ответил сразу.