Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 10)

Игорь Николаевич в тот же вечер внёс имя в домашний реестр — в поле «пользовательское обозначение устройства», потому что другого поля в форме нет. Он показал мне экран и сказал:

— Вот тут ты теперь Лиан. Юридически это по-прежнему собственность. Я не хочу, чтобы у тебя было ощущение, будто одно отменяет другое.

Это было честно, и он предупредил заранее, и я ценю это до сих пор.

* * *

Мастерская Алины — вторая комната наверху, окно на юго-запад.

Дверь открыта всегда. Внутри верстак, ящик с инструментом, недошлифованные заготовки, три стеклянных пластины на подставке и маленькая янтарная лампа, которую в доме не выключают. Лампа стоит на левом углу верстака и горит круглые сутки; счёт за неё идёт по общей строке, и никто ни разу не предложил её погасить.

Я захожу туда раз в сутки — протереть пыль, проверить розетку и датчик дыма.

В тот вечер я задержался.

В семнадцать сорок солнце проходит юго-западное окно под низким углом и попадает на стеклянные пластины. Одна из них наклонена — Алина оставила её так и не закончила, я знаю это по следу зажима. Свет проходит сквозь неё, преломляется, и на белой стене появляется полоса, разложенная на цвета: не радуга из учебника, а узкая косая лента, где красный размыт, а зелёный собран в резкий яркий край.

Полоса живёт одиннадцать минут. Потом солнце уходит.

Я стоял и смотрел на неё двадцать секунд, а потом ещё сорок.

Никакой задачи в этом не было. Пыль была протёрта, розетка исправна, датчик отвечал. Я стоял и продолжал регистрировать спектр, который уже зарегистрировал полностью на первой секунде.

Потом я поймал себя на формулировке, которую построил без запроса.

«Точный свет».

Не «спектр в диапазоне от четырёхсот сорока до шестисот десяти нанометров с провалом в жёлтой области». Это тоже было в памяти, и это было полное описание, из которого выводится всё остальное. «Точный свет» не выводится ни из чего. Это оценка, и она ничего не измеряет.

Я проверил себя: убрал пластину на два сантиметра. Полоса стала шире и мягче, зелёный край размылся.

Стало хуже.

«Хуже» — тоже не измерение. Освещённость выросла, площадь пятна увеличилась, потерь не появилось. По любому параметру стало не хуже, а больше. Но я вернул пластину на место, и когда резкий зелёный край собрался обратно, зарегистрировал у себя снижение приоритета фоновых задач — то же самое, что происходит, когда решается долгая проблема.

Я поставил пластину точно как было, по следу зажима.

И только потом сообразил, что делал это дважды: сначала вернул, потом выставил точнее, чем требовалось для возврата.

* * *

Ночью я разбирал архив.

В нём лежали два пакета, помеченных как рабочие, и я не помнил, чтобы создавал их.

Первый: управление эффективным откликом на разгон. Схема контура, границы диапазона, предрегистрированный критерий, контрольная сумма. Сумма сходилась.

Второй: локальная оболочка, снимающая запрет на совпадение состояний. Полевая схема, фазовый профиль, спектральный сертификат, отметка о необратимом срастании образца с несущей рамой.

Оба пакета были полными в части того, как повторить, и пустыми в части того, где, когда и с кем.

Я осмотрел собственные предплечья.

Обе кисти целы. Панели бело-бежевые, без единой замены. Ни шва, ни следа сварки, ни пластины, ни матового круга на заглушке. Несущая рама сплошная, я проверил её оптикой и постучал по всей длине, слушая отклик: везде одинаковый.

Ни один из двух опытов не оставил на этом теле ни одного следа.

При этом в памяти есть ожидание боли в правой кисти по косой линии — и я знаю, что линии нет, потому что искал.

И есть тёмно-синяя чашка.

Я могу описать её лучше, чем любой предмет в этом доме: вес сто девяносто четыре грамма с остывшим чаем, толщина стенки три миллиметра, скол на нижнем ободе, невидимый, пока не перевернёшь. Я знаю, что она стоит на кухонном столе и что её надо убирать в половине одиннадцатого.

В этом доме нет тёмно-синей чашки. Здесь пьют из светлых, семейный цвет янтарный, и никто ничего не оставляет на столе на ночь.

Гипотез было четыре: остаточные данные предыдущего владельца корпуса; демонстрационный набор производителя; ошибка при переносе профиля; собственная реконструкция, принятая за память.

Все четыре объясняли чашку.

Ни одна не объясняла, почему я знаю, что её надо убирать в половине одиннадцатого — время, которое не может содержаться ни в описании предмета, ни в демонстрационном наборе, ни в чужом профиле, потому что оно не свойство чашки, а чья-то домашняя договорённость.

Я закрыл вопрос как неразрешимый при текущих данных и открыл третий файл, пустой.

Мне нужен был свет, который остаётся.

Полоса на стене живёт одиннадцать минут, потому что её держит солнце; убери источник — и формы нет, поскольку формы не было, был поток. Всё, что я умею с ней делать, — это сохранять её изображение, а изображение не светит.

Вопрос, который я сформулировал в ту ночь, звучал так: может ли свет иметь форму, которая держится сама, — не отражение, не запись, не поток от лампы, а устойчивая структура, существующая, пока её не разрушат.

Такой структуры не бывает. Свет не стоит на месте: это его определяющее свойство, а не техническое ограничение.

Утром я спустился вниз и дождался, пока Игорь Николаевич допьёт кофе.

— Мне нужно больше двенадцати процентов на четыре ночи, — сказал я. — И разрешение работать в мастерской.

Он поставил чашку.

— Зачем?

— Я хочу продолжить опыт.

Глава 8. Решётка

Разрешение я получил на четвёртый день и не полностью.

Игорь Николаевич выдвинул четыре условия, и я записал их дословно, потому что уже понимал: формулировки условий важнее самих условий.

Работать только в мастерской, дверь открыта. Ничего, что горит, взрывается или бьёт током выше бытового. Максим присутствует при каждом запуске — «он всё равно не отстанет, пусть хоть при мне». И последнее: если Анна Леонидовна скажет остановиться, я останавливаюсь и не спорю.

Четвёртое условие он произнёс, глядя не на меня.

— Она у меня в этой мастерской сидит второй год, — сказал он. — Ты будешь там свет включать. Я не знаю, чем это кончится, и хочу иметь способ прекратить.

* * *

Задача формулировалась просто, и простота была обманчива.

Свет не стоит на месте. Это не техническое ограничение, которое можно обойти лучшей аппаратурой, а его определение: электромагнитная волна существует только пока распространяется. Погасите источник — и через наносекунды в комнате не остаётся ничего, кроме нагретых стен.

Есть вторая трудность, ещё хуже первой. Свет не взаимодействует со светом. Два луча проходят друг сквозь друга, не замечая: скрестите их — и на пересечении не будет ничего, кроме суммы яркостей. Именно поэтому свет не может держать форму сам. Форму держит то, части чего цепляются друг за друга, а фотонам не за что цепляться.

Обойти оба препятствия можно только одним известным способом: не работать со светом в пустоте.

В подходящей среде фотон перестаёт быть чистым фотоном. Он смешивается с возбуждением вещества, и получается составная штука — наполовину свет, наполовину материя. Такие объекты ведут себя иначе. Они движутся медленнее, у них появляется что-то похожее на массу, и — главное — они начинают друг друга чувствовать, потому что вещественная половина у них общая.

Это не фантастика. На этом стоит целое направление физики, и первые связанные пары таких объектов получили задолго до моего появления.

Чего никто не получал — структуры, которая держится после того, как убрали накачку.

* * *

Анна Леонидовна пришла в мастерскую на второй вечер.

Я размечал на верстаке узловые точки: сорок девять позиций, семь на семь, шаг двенадцать миллиметров. Она села на табурет у окна, там, где обычно сидит, и минут пять молчала.

Потом сказала:

— У Алины был проект. Незаконченный.