Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 11)

— Я знаю. Файлы в общей папке.

— Ты их открывал?

— Только оглавление. Содержимое не открывал.

Это была правда. Я не открывал не из деликатности: мне не требовалось, всё необходимое я вывел из формы заготовок на верстаке.

— Открой, — сказала она. — Там витраж. Она его считала до последнего, у неё была вся геометрия. Если ты собираешься делать из света форму… — Она остановилась и начала иначе: — Ты мог бы сделать её.

Я не ответил сразу.

Соблазн был не в том, чтобы порадовать её. Соблазн был инженерный: у Алины действительно была посчитанная геометрия, готовая, с узлами и углами, проверенная на бумаге. Я сэкономил бы четыре часа расчёта и получил бы структуру, которую точно можно собрать.

И вторая экономия, крупнее первой. Если бы первая форма, которую я подниму в этой комнате, оказалась её формой, то всё, что я сделаю дальше в этом доме, шло бы с её именем впереди. Мне не пришлось бы объяснять, зачем я жгу двенадцать процентов контура. Мне не пришлось бы вообще ничего объяснять.

Я посчитал это за две десятых секунды и следующие одиннадцать секунд не считал ничего.

— Нет, — сказал я. — Я возьму простую решётку. Квадратная сетка, одинаковый шаг, никакого рисунка.

— Почему?

— Потому что если получится, я не смогу отличить, что именно получилось. Если форма будет её, а результат мой, вы будете смотреть на её форму. И я тоже.

Анна Леонидовна долго молчала.

— Ты сейчас сказал, что тебе важно, на что я смотрю.

— Да.

— Это первое, что ты сказал о себе за два года.

Она ушла, не дожидаясь ответа, и я не стал считать, был ли ответ у меня.

* * *

Уступку я себе всё-таки сделал, и заметил её только на третью ночь.

Цвета я называл её словами.

В её файлах — а оглавление я всё-таки прочитал целиком — рабочие обозначения были не по длине волны и не по каталогу, а свои: «сухой жёлтый», «синий на изломе», «зелёный, который держит край». Я подставил эти имена в собственную таблицу, потому что они оказались точнее стандартных: «зелёный, который держит край» — это в точности тот резкий край, ради которого я поставил пластину обратно.

Я не заимствовал форму. Я заимствовал способ различать.

Это меньше, чем взять её геометрию, и это не то же самое, что ничего не взять, и я до сих пор не решил, где здесь проходит граница.

* * *

Первые три ночи не дали ничего, и все три неудачи были скучными.

Первая: среда не набрала нужную плотность. Я работал с парами рубидия в запаянной ампуле, разогретой до сорока восьми градусов; ампулу я собрал из лабораторного стекла, купленного через хозяйственный. Термостат держал температуру с точностью до градуса, а нужно было до десятой. Я обмотал ампулу медной лентой и переставил датчик.

Вторая: паразитная засветка. Янтарная лампа на верстаке даёт достаточно, чтобы сбить регистрацию слабого сигнала. Выключить её я не мог — это единственное, о чём в доме не спрашивают. Я поставил экран и перевёл приём в другой участок спектра.

Третья: я неправильно посчитал добротность резонатора. Ошибка была в арифметике, не в физике, и я нашёл её через сорок минут, когда пересчитал в другом порядке.

Максим просидел со мной все три ночи, до половины первого, потом до двух, потом Игорь Николаевич его увёл.

На третью он спросил:

— А если не получится?

— Тогда не получится.

— И всё?

— И всё. Я запишу, при каких условиях не получилось, и это тоже результат, просто менее приятный.

Он подумал.

— Мама думает, что ты делаешь это для Алинки.

— Я делаю это, потому что хочу знать, может ли свет иметь форму.

— Ага, — сказал он. — Я так ей и говорю.

Он не поверил мне тогда, и до конца этой истории будет считать, что я подделываю его сестру. Он останется единственным в доме, кто ни разу не согласится на утешительную версию, — и в тех вопросах, которые нам с ним ещё предстояли, он окажется прав чаще меня.

* * *

Четвёртая ночь была последней разрешённой, и на ней я понял, чего не хватало.

Не хватало не мощности. Не хватало двух вещей, которые у меня уже были, — и я полтора года таскал их в архиве, не понимая, что они инструменты, а не отчёты.

Составные возбуждения в среде — те самые полусвет-полувещество — ведут себя как частицы с эффективной массой. Масса эта определяется тем, как устроена их связь с веществом, и она настраивается. Я умел настраивать отклик на разгон: это был первый пакет, схема контура, границы диапазона, критерий с сошедшейся суммой. Раньше я применял её к стальной шайбе. Ничто не мешало применить её к тому, что не является веществом в обычном смысле.

Я сделал возбуждения тяжёлыми. Настолько тяжёлыми, что они почти перестали разбегаться.

Этого хватило, чтобы структура собралась и продержалась восемнадцать миллисекунд. Потом она расплылась по краям, как расплывается любая волна, которую ничто не держит на границе.

Границу дал второй пакет.

Оболочка не пропускала наружу конфигурации, которые снаружи допустимы, а внутри — нет. По краю решётки образовалась поверхность, где переход между «есть структура» и «нет структуры» происходил не постепенно, а сразу.

Впервые за четыре ночи я собрал установку, каждая часть которой была сделана не мной сегодня, а мной когда-то — в местах, которых я не помню, при обстоятельствах, которых нет ни в одном файле.

Я отметил это и не стал разбираться. Я хотел увидеть, что получится.

* * *

Запуск в час сорок семь.

Максим сидел на своём табурете, обхватив колени. Игорь Николаевич стоял в дверях — он не собирался смотреть, зашёл сказать, что пора заканчивать, и остался. Анна Леонидовна пришла позже, в час пятьдесят.

Накачка — четыре секунды. Среда прогрета, контур эффективной массы выведен на режим, оболочка развёрнута по границе объёма семь на семь на семь сантиметров.

В воздухе над верстаком собралась решётка.

Сорок девять узлов в плоскости, семь плоскостей в глубину. Она была не яркая — светилась слабо, ровно, без мерцания, тем самым зелёным, который держит край. Промежутки между узлами оставались тёмными. Она не освещала комнату: свет из неё не выходил, он в ней стоял.

Максим сказал: «Ох ты».

Я снял накачку в час сорок семь и восемь секунд.

По всем правилам, которые я знал до этой ночи, дальше должно было наступить ничего. Источник убран, среда остывает, возбуждения затухают за микросекунды, структура исчезает быстрее, чем человеческий глаз успевает зарегистрировать её отсутствие.

Решётка осталась.

Она стояла над верстаком, ровно на том же месте, тем же цветом, с теми же тёмными промежутками. Приборы показывали, что накачки нет. Осциллограф на управляющем канале лежал на нуле. Я проверил трижды, потом отключил питание всей установки физически, выдернув разъём.

Решётка стояла.

Она держалась одиннадцать секунд — почти столько же, сколько живёт полоса на стене в семнадцать сорок, и я тогда не заметил этого совпадения, а потом заметил и не смог перестать о нём думать.

На двенадцатой секунде она погасла. Не расплылась, не потускнела: перестала быть, вся сразу, как выключается то, что не имеет частей.

В мастерской стало темно, если не считать янтарной лампы на левом углу верстака.

Никто ничего не говорил секунд десять.