Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 13)

Ответ у меня был, и он был неудобным, потому что относился ко мне, а не к ней.

— Потому что если я разрешу вам считать это её возвращением, — сказал я, — то дальше мне будет выгодно, чтобы вы так считали. И следующую частоту я выберу уже поэтому. А я не смогу отличить, поэтому я её выбрал или нет, потому что и сейчас не могу.

Максим сказал от двери:

— Вот. Вот это я и говорил.

Он сказал это громко и торжествующе, и в его голосе было облегчение человека, которому наконец перестали врать, — а Анна Леонидовна вздрогнула, как от удара, потому что он был её сын и был прав.

Я тогда впервые понял, что правда, сказанная вовремя, тоже способна ранить, и что это не отменяет необходимости её говорить, а только лишает меня права считать себя из-за этого хорошим.

* * *

Стену я заметил в двадцать два ноль четыре.

Решётка стояла к тому времени пятьдесят четыре минуты, и всё это время она отдавала. Немного: расчёт по разнице показал сорок милливатт, рассеиваемых в основном назад, в сторону стены, в двенадцати сантиметрах за верстаком.

Сорок милливатт — это ничто. Это меньше, чем греет ладонь.

За пятьдесят четыре минуты это сто тридцать джоулей в участок стены площадью в сорок девять квадратных сантиметров, и краска на этом участке не выдержала. Не обуглилась, не вздулась — выцвела. Тёплый янтарный, которым в этом доме покрашено всё, ушёл в бледно-серый, ровным прямоугольником семь на семь сантиметров, и внутри прямоугольника проступила решётка: сорок девять точек чуть темнее фона, там, где стояли узлы.

Отпечаток.

Я проверил: краска сменила цвет необратимо, пигмент разрушен, восстановлению не подлежит. Перекрасить можно. Вернуть нельзя.

Игорь Николаевич подошёл, потрогал стену ладонью — она была чуть тёплой, не больше — и сказал:

— Ну вот. Первый раз вижу, чтобы наука оставляла след как утюг.

— Это моя ошибка. Я считал потери и посчитал их правильно, но не стал считать, что будет за пятьдесят минут, потому что пятьдесят минут не входили в план.

— А что входило?

— Шестьдесят секунд.

Он засмеялся — коротко, один раз.

— То есть ты перевыполнил в пятьдесят раз и испортил мне стену.

— Да.

— Записывай это тоже. В свой листок. Что стены портятся.

* * *

Решётку я погасил в двадцать три ноль-ноль, введя в объём короткий встречный импульс.

Она погасла так же, как в первый раз: не расплылась, не потускнела — перестала быть, вся сразу.

В мастерской остались верстак, ампула, приколотый к стене листок с критерием, выцветший прямоугольник и янтарная лампа на левом углу.

Разговор был на кухне, и он занял час.

Игорь Николаевич говорил про ответственность и про то, что в доме ребёнок. Анна Леонидовна — про то, что если это прекратить, то через год всё вернётся к тому, как было до, а как было до, она больше не хочет. Максим требовал одного: чтобы всё, что я делаю, называлось своим именем и никогда не называлось Алиной.

Галина Петровна сказала одну фразу, в самом конце, когда решение уже сложилось:

— Дайте ему комнату. Он там всё равно живёт.

Решение записали на том же листке, снизу.

Мастерская переходит мне как рабочее место. Дверь остаётся открытой. Лампа не выключается — это не обсуждается. Верстак Алины не разбирается: я работаю на второй столешнице, которую Игорь Николаевич сделает из старой двери. Все опыты объявляются заранее, критерий пишется до, отчёт после, и оба читаются вслух. Расходы идут отдельной строкой, и строка растёт с двенадцати процентов до тридцати.

И последнее, что вписал Игорь Николаевич своей рукой:

«Результаты принадлежат Лиану».

Он поставил дату и сказал:

— Юридически это ничего не значит. Ты собственность, у собственности не бывает авторства. Но лист я подписал, и если кто-нибудь придёт это оспаривать, ему придётся спорить со мной.

* * *

Ночью я вернулся в мастерскую и не стал включать свет.

Прямоугольник на стене в темноте не видно. Я знаю, где он, и могу навести на него оптику, и вижу выцветшие сорок девять точек, и это единственное, что осталось от структуры, которой больше нет.

За четыре ночи я получил три вещи.

Форму, которая держится без источника. Отпечаток, который нельзя вернуть. И право называть результат своим — выданное человеком, который тут же честно объяснил, что права такого у него нет.

И ещё одно, четвёртое, чего я не искал.

Я привык считать, что вопросы бывают двух видов. Первые решаются вычислением: у них есть ответ, он выводится, и от того, что я его получу, в мире ничего не изменится. Вторые не решаются вовсе — они про то, что нельзя проверить: про владельца выбора, про то, кто проснётся после отключения, про то, откуда взялись четыре частоты из семнадцати.

Всю мою короткую жизнь второй вид оставался разговором.

Сегодня я взял утверждение из второго списка — «свет не может стоять» — и превратил его в мокрое пятно на стене, которое можно потрогать ладонью.

Значит, граница между списками проходит не там, где я думал.

Значит, вопрос можно сделать физическим.

Я стоял в темноте перед стеной, на которой отпечаталось то, чего не бывает, и думал не о свете.

Я думал о том, что в моей памяти есть тёмно-синяя чашка, которую надо убирать в половине одиннадцатого, и что это тоже вопрос из второго списка.

Часть вторая. Возвращение, которого не было

Глава 10. Холодный узел

Решётка держится сорок один день.

Она стоит в дальнем боксе внешней мастерской, за двумя контурами защиты, на бетонном постаменте, отвязанном от пола здания. Семь на семь на семь сантиметров. Сорок девять узлов в плоскости, семь плоскостей.

Цвет синий.

Я замеряю спектр каждые шесть часов, и за сорок один день пик не сдвинулся ни на нанометр: четыреста семьдесят три, узкая линия, симметричная. Ни разу не было зелёного.

В архиве значится зелёный.

Запись в модуле сделана моим форматом, с моей контрольной суммой, и содержит спектральный сертификат: пик пятьсот тридцать один нанометр, определение «зелёный, который держит край». Формулировка не техническая. Я такими не пользуюсь.

Дозиметр у постамента показывает фон. Тепловой поток от решётки — сорок милливатт, стабильно. Экран цел. Задержка регистрации в пределах нормы.

Расхождение по цвету я внёс в список открытых пунктов. Он у меня один, и в нём одиннадцать позиций.

* * *

Спор о том, уничтожать ли установку, идёт третью неделю.

Сергей Владимирович требует внешнего карантина: вывезти постамент на площадку под наблюдение, опечатать, допуск по двум подписям. Он инженер защиты, двадцать восемь лет стажа, и говорит не о страхе, а о процедуре.

— Оно светит без источника, — говорит он. — Значит, у него есть источник, которого мы не нашли. Пока не нашли — это неопознанный объект в двухстах метрах от жилья. Такие вещи не хранят на своей территории.

Марина Воронова против.

Она врач, работает с восстановлением после травм, и её аргументы построены иначе. Она не спорит с процедурой. Она говорит: увезут — не вернут.