Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 15)

— Знаешь. Ты вчера сказал «по третьему», когда переключал вентиль. Я стояла тут же.

Я поднял журнал за вчерашний день.

В двадцать три сорок одну я произнёс: «Перехожу по третьему». Это стандартное сокращение для третьей схемы подключения, оно есть в руководстве к установке, страница сорок два.

Я показал ей руководство.

Она прочитала, кивнула и сказала:

— Хорошо. А аварийный пароль площадки ты откуда знаешь?

Здесь я не смог показать страницу.

Пароль лежит в моей памяти как рабочая строка, помеченная как проверенная. Восемь символов, буквенно-цифровые, с двумя разделителями. Он не входит ни в одно руководство, ни в один открытый документ, и лаборатория, у которой я арендую криостат, к той площадке отношения не имеет.

— Я не установил источник, — сказал я.

— Хороший ответ, — сказала Марина Воронова. — Я такой каждый день слышу от пациентов, которые не хотят говорить, что помнят.

Она встала и пошла к двери. У двери обернулась.

— Я не думаю, что ты мой сын. Я не сумасшедшая. Я думаю, что где-то есть что-то, что было им, и оно попало в тебя по дороге. Это разные вещи, и мне вторая подходит.

* * *

Первый холодный запуск я сделал на четвёртую ночь, в три двадцать.

Кассета — восемь граммов вещества в вакуумном стакане, охлаждённая до двадцати милликельвинов. Контур эффективной массы от первого модуля, граничная оболочка от второго, стабилизирующая решётка от третьего. Три инструмента, каждый из которых сделан не здесь и не мной, и я больше не задаю вопрос, где именно.

Условие сформулировано, критерий записан, лист приколот к стене мастерской, потому что так надо — я не помню, кто и когда это установил, но помню, что надо.

Импульс.

Болометр показал всплеск, потом ушёл в шум, потом выровнялся.

На экране осталась линия.

Узкая, ровная, на энергии, которой нет ни в одной таблице, — ни в спектрах распада, ни в фоне, ни в списке помех оборудования. Она не убывала, как убывает след частицы. Она стояла.

Я смотрел на неё сорок секунд и не трогал приборы.

Потом перевёл усиление вниз, чтобы убедиться, что это не насыщение канала. Линия осталась.

Поднял криостат на два милликельвина. Линия сместилась ровно на столько, на сколько должна была сместиться, если бы за ней стояло что-то реальное, связанное с температурой.

Я записал в журнал:

«Три двадцать восемь. Устойчивый сигнал. Источник не установлен. Ни одна известная частица не подходит».

И, отдельной строкой, ниже:

«Отчёт Сергею Владимировичу — утром. Полностью».

Глава 11. Низкая фаза

Отчёт я отдал утром, как обещал.

Двадцать две страницы: методика, схема, калибровки, сорок событий, корреляция с решёткой, исключённые каналы, линия на экране, поведение линии при изменении температуры криостата.

Сергей Владимирович читал его четыре часа, с карандашом, и задал одиннадцать вопросов. На десять я ответил полностью.

Одиннадцатый был: «Что осталось в криостате после запуска?»

Я ответил: «Кассета и остаточный сигнал».

Это верно по каждому слову и неверно по смыслу, и я знал это, когда говорил. Правильный ответ занял бы одну фразу: в криостате осталась устойчивая структура, которая не рассасывается, и я не знаю, как её убрать.

* * *

Скрытый сектор — не «новые частицы из ниоткуда», и первое, что я сделал, — вычеркнул эту формулировку из собственных заметок.

Вещество, из которого сделано всё вокруг, держится сильным взаимодействием. Оно устроено так, что составляющие нельзя растащить: чем дальше их разводишь, тем сильнее тянет обратно, и на определённом расстоянии дешевле родить новую пару, чем продолжать разводить. Поэтому по отдельности их не бывает. Разорвать эту связь известным способом можно только температурой — такой, какой не бывает нигде, кроме первых микросекунд после начала всего и внутренностей ускорителей.

Я не собирался нагревать.

Предположение, с которым я работаю, звучит иначе. Оно состоит в том, что рядом с известным набором взаимодействий может существовать ещё один, очень слабо связанный с нашим. Не спрятанный где-то в пространстве — просто почти не разговаривающий с нашим веществом. Если такая связь есть, у неё должна быть узкая щель, через которую можно передать не энергию, а условие.

Именно это я и делаю: не вкладываю силу, а меняю то, какая конфигурация здесь допустима. Оболочка второго модуля умеет ровно это.

Энергетический баланс при таком подходе обязан сходиться, и он сходится: то, что я вкладываю в контур, уходит в тепло криостата, и я это тепло измеряю. Ниоткуда ничего не берётся. Меняется только то, в каком состоянии сидит вещество кассеты.

Состояние это — метастабильное. Оно устойчиво, пока его не трогают, и может свалиться вниз, если тронуть достаточно сильно. Как карандаш, поставленный на торец: стоит сколько угодно, пока нет толчка.

Вопрос, на который у меня нет ответа: сколько энергии выделится при падении.

Расчёт даёт от полутора до двухсот килоджоулей в зависимости от того, какой канал распада окажется открыт. Полтора — это разбитая колба. Двести — это разрушенный бокс и доза для всех, кто окажется ближе двадцати метров.

Разброс в сто тридцать раз. Так выглядит честный расчёт, когда не хватает данных.

* * *

Комиссия собралась в четверг, в лаборатории, которой принадлежит криостат.

Их было трое: заведующий, физик по низким температурам и специалист по радиационной безопасности. Сергей Владимирович присутствовал как владелец корпуса и как человек, чью подпись они хотели видеть под протоколом.

Я доложил за сорок минут. Отвечал на всё.

Решение вынесли такое.

Работать разрешено. Масса кассеты — не более восьми граммов, увеличение запрещено. Энергетический эквивалент удерживаемого состояния — не более пятидесяти килоджоулей, с обязательным расчётом до каждого запуска. Дозиметрический контроль в четырёх точках, порог срабатывания вдвое ниже нормативного. Работа только в присутствии второго лица, имеющего право остановки. Все запуски регистрируются заранее.

И отдельным пунктом: любое устойчивое состояние по окончании серии должно быть выведено из метастабильного режима контролируемо, а не оставлено в криостате.

Физик по низким температурам, женщина лет шестидесяти, спросила меня после протокола, уже в коридоре:

— Вы уверены, что можете его снять?

— Нет, — сказал я.

— Тогда почему подписали?

— Потому что не снять его сейчас я тоже не могу, а признание этого закрыло бы доступ к единственному криостату, на котором можно попробовать.

Она посмотрела на меня и сказала:

— Вы хотя бы честно врёте.

Это неточно. Я не врал ей. Я не сказал этого троим за столом, что не одно и то же и что хуже.

* * *

Семье я объяснил вечером, на кухне, и объяснение было неполным.

Я рассказал про комиссию, про восемь граммов, про пятьдесят килоджоулей, про дозиметры и второе лицо. Показал протокол. Ответил на вопросы Аси про то, опасно ли это для дома — не опасно, дом в двухстах метрах, а порог рассчитан на присутствующего в боксе.

Я не сказал, что узел в криостате уже стоит и что вывести его контролируемо у меня пока не получается.

Формально я не солгал ни разу. Я перечислил ограничения будущих запусков и не упомянул состояние прошлого. Мне никто не задал прямого вопроса — Сергей Владимирович задал его утром, и я на него ответил так, как ответил.