Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 14)

— Ты сам подписывал такие карантины, — сказала она вчера. — Сколько из них закончились возвратом?

Он не ответил.

Ася, семнадцать лет, сказала один раз: «Оно вообще ничего не делает, оно просто висит», — что верно и не является аргументом ни для одной из сторон. Лидия Павловна, мать Марины, спросила только: «Оно тёплое?» Я ответил, что почти. Она сказала: «Ну и пусть висит».

* * *

Дом одноэтажный, сто двадцать восемь метров, с техническим гаражом, пристроенным с торца.

В гараже стоят четыре пластиковых ящика с вещами Дмитрия. В доме его комнаты нет: когда он ушёл жить отдельно, комнату переделали под кабинет Марины, а после его смерти вещи привезли и оставили в гараже, потому что заносить их в кабинет никто не решился.

Сергей Владимирович проверяет пломбы гаража каждую ночь.

Не замки — пломбы. Тонкие проволочные скрутки с пластиковыми бирками, по одной на каждую створку и на дверь. Он ставит их сам, нумерует, записывает номера в тетрадь и утром сверяет. Так делают на объектах, где важно не то, что дверь заперта, а то, что её точно никто не открывал.

Дмитрий погиб три года назад на исследовательской площадке в ста двадцати километрах отсюда. Там был выброс при разгерметизации криогенного контура. Двое погибли, четверо получили дозу.

Ни я, ни моя работа к этому отношения не имеем. Площадка была чужая, тема чужая, я в этом доме второй год.

Но я живу с семьёй, где отец каждую ночь считает пломбы, а мать смотрит на светящуюся решётку и не хочет, чтобы её увозили, — и когда я объясняю им, что риск ограничен и посчитан, они слышат человека, который три года назад говорил то же самое.

* * *

Меня зовут Семь.

Не имя. Индекс серии, седьмой в обозначении корпуса. Ася начала так называть в первую неделю, из лени, и прижилось. Никто не предлагал заменить, и я не просил.

Корпус тяжёлый: сто восемьдесят сантиметров, девяносто три килограмма, усиленный левый манипулятор, радиационно стойкая оптика с потерей четверти чувствительности в синей области. Охлаждение громкое — при полной нагрузке меня слышно из соседней комнаты, и Лидия Павловна по звуку определяет, работаю я или стою.

Промышленно-бытовой гибрид. Половину суток дом, половину мастерская.

В архиве есть блок, который к этому корпусу не подходит.

Там описана лестница: четырнадцать ступеней, седьмая с изменённым откликом. Указано, что подъём по ней выполняется в среднем девять раз в сутки.

В этом доме один этаж.

Там же описана кухня, объединённая с гостиной, с зарядной нишей в коридоре и тёмно-синей чашкой на столе. У нас кухня отдельная, четыре с половиной метра, зарядка в сервисном боксе мастерской, за двести метров от дома.

Блок помечен как локальный. Формат мой. Сумма сходится.

Я внёс это в тот же список открытых пунктов, четвёртой позицией. Проверить нечем: свидетелей нет, сравнить не с чем, а данные внутренне непротиворечивы и указывают на дом, которого не существует.

* * *

Корреляцию я нашёл на тридцать восьмой день, при разборе фонового шума.

Решётка стоит на постаменте, вокруг постамента — четыре детектора, поставленные Сергеем Владимировичем по требованию карантинного регламента: два счётчика, гамма-спектрометр и криогенный болометр, снятый со списанной установки и починенный мной.

Болометр меряет крошечные тепловые толчки. Он холодный — двадцать милликельвинов, поддерживается контуром на разбавлении. Такие приборы ставят там, где ищут частицы, которые почти ни с чем не взаимодействуют: они пролетают сквозь любую защиту и выдают себя только тем, что раз в сутки задевают одно ядро и оставляют микроскопический нагрев.

За тридцать восемь дней болометр набрал одиннадцать тысяч событий. Из них десять тысяч девятьсот шестьдесят — известный фон: остаточная радиоактивность бетона, космические мюоны, тепловые щелчки самой установки.

Осталось сорок.

Сорок событий, которые не ложатся ни в один известный спектр. Энергии в узком диапазоне, распределение по времени неравномерное. И — то, ради чего я перепроверял всё восемь раз, — они коррелируют с решёткой.

Когда я на десять минут гасил один слой узлов, скорость этих событий падала. Когда восстанавливал — росла. Задержка между воздействием и откликом составляла около двух секунд и не менялась.

Решётка что-то испускает. Не свет: свет от неё измерен весь, до последнего милливатта, и он уходит в стену. Что-то ещё, что проходит сквозь два контура защиты, не оставляя следа ни в одном обычном детекторе, и садится только на холодный болометр.

Я проверил очевидное. Наводки по питанию — нет, болометр автономный. Вибрация — нет, постамент отвязан. Тепловая связь — нет, между решёткой и криостатом два метра и вакуумный зазор. Магнитное поле — ноль.

Осталось объяснение, которое я формулирую осторожно, потому что оно из тех, за которые в моей области принято извиняться.

Существует давнее предположение, что кроме известных частиц есть другие, связанные с нашими крайне слабо — не через обычные взаимодействия, а через что-то узкое, вроде щели. Их ищут больше сорока лет и не нашли; большая часть простых вариантов закрыта.

Я не утверждаю, что нашёл их. Я утверждаю: есть сорок событий; они коррелируют с состоянием собранной мной структуры; корреляция воспроизводится; известные каналы исключены.

Этого недостаточно для вывода. Этого достаточно, чтобы продолжать.

* * *

Криогенный контур я получил не сразу.

На площадке, где погиб Дмитрий, после аварии часть оборудования списали и распродали. Установку на разбавлении — ту самую, с криостатом, — выкупила частная лаборатория в городе, и там она стоит без дела: специалиста нет.

Я нашёл её на четвёртый день поисков и составил запрос. Мне нужен был доступ на восемь ночей и разрешение подключить свой контур.

Запрос требовал подписи владельца корпуса.

Сергей Владимирович читал его двадцать минут. Потом сказал:

— Ты понимаешь, откуда эта машина.

— Да.

— Скажи вслух.

— Она с площадки, где погиб ваш сын. Её списали после разгерметизации. Это та же серия установок, не та же установка: контур, в котором произошёл выброс, уничтожен.

— А зачем тебе холод?

— Чтобы работать с сильным взаимодействием, не нагревая. Обычный путь — температура. При достаточной температуре связь между составляющими вещества ослабевает, и его глубинная структура перестраивается. Такую температуру я получить не могу и не должен. Я хочу проверить, можно ли выйти на то же состояние с другой стороны — через холод и точную настройку, а не через энергию.

— Разница какая?

— В цене ошибки. Горячий путь при отказе даёт выброс энергии. Холодный при отказе даёт ничего: контур греется, состояние разрушается, эксперимент кончается.

Он смотрел на меня долго.

— Три года назад мне это же объясняли, — сказал он. — Другими словами, но так же спокойно.

— Я знаю. Я читал отчёт комиссии.

— И что там было?

— Там было, что расчёт был верным. Отказала механическая часть, к расчёту отношения не имевшая. Разрушился сварной шов, который поставили при монтаже и не проверили ультразвуком.

Он взял ручку и подписал.

— Пломбы будешь ставить сам, — сказал он. — Каждую ночь. Номера — в тетрадь. Утром я проверяю.

* * *

Марина Воронова пришла в мастерскую на второй ночи работы с криостатом.

Она села на стул у стены, за красной линией, и смотрела, как я развожу контур.

— Семь, — сказала она через полчаса. — Скажи «холодный узел стабилен, продолжаю по третьему».

Я не понял.

— Это фраза с площадки? — спросил я.

— Это его фраза. Он так по связи докладывал. Всегда одинаково, каждый раз, я слушала записи.

— Я не знаю этой фразы.