Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 16)
Через несколько месяцев, в другой мастерской, я попробую вспомнить, о чём именно я думал в тот вечер за кухонным столом, и не смогу. Останется только протокол, четыре подписи и то, что все ушли спать спокойными.
* * *
Марина Воронова пришла ко мне на следующий день с телефоном в руке.
— Послушай.
Она включила запись. Мой голос, качество плохое, интерком: «Низкая фаза устойчива. Держу по третьему. Тридцать восемь минут».
— Ты это сказал в ночь запуска, — сказала она. — В три сорок одну.
— Да. Я передавал состояние на пульт.
— Кому? В боксе никого не было.
Это был точный вопрос, и у меня не было на него хорошего ответа. Передача на внешний пульт при одиночной работе — стандартная процедура, она прописана в регламенте. Пульт при этом никто не слушает. Регламент требует передавать, а не быть услышанным.
— Такой порядок, — сказал я.
— Он так же говорил, — сказала она. — Я слушала записи с площадки сто раз. У него была эта манера: сначала состояние, потом схема, потом время. Всегда в этом порядке. Он даже дома так отвечал, когда спрашивали, как дела.
— Порядок «состояние — схема — время» есть в инструкции по радиообмену. Раздел четыре, пункт девять. Ему это преподавали, мне это загружено.
— Я знаю, — сказала Марина Воронова. — Я проверила ещё до того, как тебе показать.
Она убрала телефон.
— Я не за этим пришла. Ты будешь запускать ещё?
— Да. По протоколу, в присутствии второго лица.
— Я буду вторым лицом.
Я построил модель и не нашёл в ней возражений: она врач, спокойна под нагрузкой, имеет право остановки и физически способна нажать кнопку. Формально она подходила лучше Сергея Владимировича, который в боксе начинал спорить.
— Зачем? — спросил я.
Она ответила не сразу.
— Затем, что когда ты работаешь, ты говоришь его словами. Я это слышу и понимаю, что это инструкция, номер раздела и порядок пунктов. Я не путаюсь. — Она помолчала. — Но я три года не слышала, чтобы кто-нибудь в этом доме докладывал состояние.
Я мог отказать. Основание было: эмоциональная вовлечённость второго лица снижает вероятность своевременной остановки. Это верно, это записано в любом руководстве по безопасности, и я это знал.
Я согласился.
Я согласился, потому что мне нужен был второй человек, а Сергей Владимирович останавливал бы меня на каждом пороге. Всё остальное, что я думал в тот момент про её три года и про голос, было настоящим и не влияло на решение.
* * *
Насос отказал в среду, в двадцать один сорок.
Форвакуумный, спиральный, семь лет наработки. У него сточился уплотнитель, давление на первой ступени поползло вверх, и криостат начал греться со скоростью девять милликельвинов в минуту.
Ничего научного. Сточенная деталь.
Я снял насос, разобрал, промерил. Уплотнитель под замену, в наличии его нет, поставка четыре дня. Из четырёх дней у меня был один: во вторник заканчивалась аренда, продление стоило денег, которых семья на это не выделяла.
Я выточил кольцо из фторопластовой заготовки, найденной в гараже среди вещей Дмитрия Воронова. Заготовка лежала в ящике номер три, помеченном как «расходники». Токарного станка у меня нет; я обточил его на дрели, закреплённой в тисках, снимая по две сотых за проход и промеряя микрометром.
Ушло три часа сорок минут. Кольцо село с натягом ноль три сотых. Давление вернулось к норме за сорок минут откачки.
Это была лучшая работа, которую я сделал за ту неделю, и единственная, за которую мне до сих пор не стыдно.
* * *
Сергей Владимирович вошёл в бокс в час ночи.
Он не спал: увидел свет и пришёл. Постоял, посмотрел на разобранный насос, на микрометр, на стружку.
— Успел?
— Успел.
— Из чего кольцо?
— Фторопласт. Из третьего ящика.
Он молчал секунд десять.
— Там ещё есть?
— Три заготовки.
— Бери, — сказал он. — Он их и покупал, чтобы точить.
Потом сел на ящик и сказал, глядя в пол:
— Я хочу, чтобы ты остановился.
— Сейчас?
— Вообще. Ты получил линию на экране, которой нет в таблицах. Отдай это в институт, пусть они разбираются, у них экраны и допуски. А мы будем жить.
— Комиссия разрешила продолжать.
— Комиссия разрешила. Я прошу.
Разница между этими двумя фразами была мне полностью понятна. Разрешение снимает ответственность за формальную сторону. Просьба обращена к тому, у кого есть выбор, и признаёт этот выбор существующим.
Он впервые обратился ко мне так, как обращаются к тому, кто может сказать «нет» и с кем поэтому имеет смысл разговаривать.
— Мне нужно ещё две серии, — сказал я. — После них я передам всё в институт, независимо от результата.
— А если не хватит двух?
— Тогда я скажу, что не хватило, и вы решите.
Он поднялся с ящика.
— Я тебе не верю, — сказал он спокойно, без нажима, как говорят о погоде. — Не потому, что ты машина. Потому что я это уже слышал от людей.
Он ушёл, и я до сих пор не нашёл, что он мог бы сказать точнее.
* * *
Ася нашла второй экран в четверг днём.
Она заходит в бокс, когда ей скучно; я не возражаю, а комиссия про подростков в протоколе ничего не написала. Она села на стул за красной линией и минут двадцать листала телефон.
Потом спросила:
— А почему у тебя два монитора показывают разное?
Основной экран висит на стене — на нём то, что смотрит комиссия и что я отдаю в отчёт: температура, дозиметры, давление, статус кассеты.
Второй лежит на столе, повёрнутый к стене. На нём — состояние узла: тот, что уже стоит в криостате с ночи первого запуска.
— На левом контур, — сказал я. — На правом объект.