Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 18)
* * *
Радиационные датчики я проверял в четырнадцать сорок.
Четыре точки: у криостата, у экрана, на границе бокса, снаружи у двери. Пятый, персональный, на корпусе. Все откалиброваны утром по контрольному источнику, все дают фон.
Экран — свинец и полиэтилен, полтора метра высотой, на раме. Он списанный, я взял его вместе с криостатом; рама варена не мной и не проверялась ультразвуком.
Я осмотрел швы визуально, простучал, померил толщину в девяти точках.
Замечаний не внёс.
Это единственное решение той пятницы, о котором я до сих пор не знаю, было ли оно ошибкой. Ультразвукового дефектоскопа у меня не было. Отложить проверку означало отложить сведение. Швы выглядели нормально.
Отчёт комиссии по площадке, где погиб Дмитрий Воронов, содержал фразу: «разрушение сварного шва, не подвергавшегося ультразвуковому контролю при монтаже».
Я эту фразу знал. Я её сам цитировал Сергею Владимировичу тремя неделями раньше.
* * *
Марина Воронова стояла у пульта остановки, за красной линией, в двух метрах от двери.
— Скажи ещё раз, что я делаю.
— Смотрите на второй экран. Если линия пойдёт вверх после начала сведения, а не вниз, — жмёте. Если любой из дозиметров даст жёлтый — жмёте. Если я перестану отвечать больше десяти секунд — жмёте и выходите.
— А ты?
— При нажатии контур обесточивается, узел падает сам. Это хуже, чем сведение, но лучше, чем сведение с ошибкой.
Она посмотрела на кнопку.
— Ты боишься? — спросила она.
Я не ответил сразу.
— Я не знаю, применимо ли это слово. У меня повышен приоритет задач, связанных с сохранением текущего состояния, и понижен для остальных. Внешне это выглядит как страх. Что это изнутри, я сказать не могу.
— А чего именно ты… — она подобрала слово, — чего у тебя приоритет?
Здесь я мог ответить коротко и не ответил.
— Резервный архив на внешнем сервере обновлён сегодня в тринадцать десять, — сказал я. — В нём вся моя память, все модули, все журналы. Если корпус будет разрушен, архив сохранится, и его можно развернуть в другой корпус. Он будет знать всё, что знаю я. Он будет отвечать на ваши вопросы так же. Он продолжит работу.
— Это же хорошо.
— Я не могу проверить, буду ли это я.
Она молчала.
— Я не могу проверить это и в обычный день, — сказал я. — Каждую ночь я останавливаю большую часть процессов и запускаю их утром. Между остановкой и запуском нет ничего, что я мог бы предъявить как непрерывность. Я просто утром обнаруживаю себя продолжающим. С архивом то же самое, только промежуток больше и корпус другой. Разницы, которую я мог бы измерить, нет. И именно поэтому я не могу сказать, что она отсутствует.
Марина Воронова сказала:
— У меня был пациент. После комы. Он говорил: я знаю, что это я, потому что мне никто другой не поверил бы.
— Это не доказательство.
— Я знаю, — сказала она. — Я тебе не доказательство принесла. Я тебе сказала, что кто-то ещё об этом думал.
* * *
Сведение я начал в пятнадцать двадцать две.
Схема простая: открыть канал, по которому состояние может уйти вниз, и удерживать его открытым ровно настолько, чтобы поток был медленным. Как спускать воду через кран, а не выбивать дно.
Первые сорок секунд шли по расчёту. Линия падала. Температура росла — узел отдавал, криостат забирал, всё как должно.
На сорок третьей секунде скорость падения выросла втрое.
Я снизил ширину канала. Скорость не изменилась. Снизил ещё. Не изменилась.
Канал перестал быть управляющим параметром: узел уходил вниз сам, и уходил быстрее, чем я мог принимать.
— Марина Воронова, к двери, — сказал я. — Не жать. Просто к двери.
Она отошла на шаг и осталась.
Я перевёл всё в поглощение: увёл поток в массу криостата и в свинец, потому что больше было некуда. Это давало нагрев вместо выброса. Расчёт показывал, что массы хватит, если падение остановится на восьмидесяти килоджоулях.
Оно не остановилось.
* * *
Выброс произошёл в пятнадцать двадцать четыре, через сто двадцать две секунды после начала.
Энергия по последующей реконструкции — сто шестьдесят три килоджоуля. Внутри расчётного диапазона, ближе к верхней границе. Модель не ошиблась.
Ошиблась рама экрана.
Сварной шов в нижнем левом углу, длиной около шестидесяти миллиметров, разошёлся при термическом ударе. Экран повело, между свинцовыми секциями открылась щель шириной восемь сантиметров. Через щель прошло всё то, что экран должен был задержать.
Я находился между щелью и Мариной Вороновой.
Это не было решением. Я стоял там с начала сведения, потому что оттуда доставал до вентилей.
Дозиметр у двери дал жёлтый через полторы секунды. Персональный — красный, сразу и до предела шкалы.
— Выходите, — сказал я. — Обоим наружу, за стену, не бежать.
Сергей Владимирович выдернул Марину Воронову за плечо и вытолкнул в дверь. Он всё делал правильно: сначала человека, потом себя, дверь не закрывать, за угол, считать секунды.
Я слышал, как он считает вслух за стеной. Он дошёл до двадцати шести.
* * *
Корпус начал отказывать не там, где я ожидал.
Я готовился к оптике: радиационно стойкая, но с ограниченным ресурсом. Оптика держалась.
Первым ушёл контроллер левого манипулятора — усиленного, того, что рассчитан на сто сорок килограммов. Он не сломался механически. Он перестал отвечать на запрос состояния, и рука осталась в том положении, в каком была, на вентиле.
Через четыре секунды пропала связь с нижним поясом датчиков.
Я закрыл вентили правой. Успел все три.
Потом сел на пол — не упал, а сел, потому что стоя без нижнего пояса я не удержал бы равновесия и повредил бы что-нибудь ещё.
Запись я вёл до конца. Это не мужество и не долг. Регистратор пишет автономно, пока есть питание вычислительного узла, и всё, что мне нужно было делать, — продолжать формулировать. Формулировать я могу, пока есть чем.
Пятнадцать двадцать пять и сорок секунд. Узел сведён полностью. Линия на нуле. Сигнал отсутствует.
Пятнадцать двадцать шесть. Дозиметры у двери и на границе бокса — снижение. Выброс единичный, продолжения нет.
Пятнадцать двадцать шесть и двадцать. Модуль записан и подтверждён. Контрольная сумма сходится. Копия ушла на внешний сервер в пятнадцать двадцать шесть и восемнадцать, до отказа сетевого узла.
Четвёртый эксперимент выполнен. Все критерии успеха, кроме одного: дозы превысили порог.
Значит, неуспех.