Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 20)
Меня выбрал Олег Белов, брат Ирины, под свои задачи: биохимические сенсоры, точная моторика, работа с живым. Он умер два года назад от болезни, которая шла девять месяцев. Успел передать семье квартиру, оранжерею, меня и файл с настройками на четыре тысячи строк: режимы полива, допуски, какие горшки не двигать.
Полного профиля личности он не создавал. Это делается годами и стоит дорого, а он занимался растениями и знал, сколько ему осталось.
При этом я знаю, как он держал лейку.
Не из файла — в файле нет жестов. Угол наклона, точка захвата, пауза перед первым касанием воды к земле. Тамара Павловна заметила на третий месяц и сказала: «Ты как Олежка льёшь». Я нашёл четырнадцать секунд видео, где он поливает, — снятых сбоку и не показывающих кисть.
Есть ещё одно, о чём я никому не говорил.
Правая кисть при захвате круглых предметов делает лишнее движение: доворот на восемь градусов внутрь перед сжатием. Функционально не нужен, слегка снижает точность. Узла, который бы этого требовал, в конструкции нет, диагностика ничего не находит.
Только правая. Только круглое. Всегда одинаково.
В списке открытых пунктов он девятый.
* * *
Форма живого организма не записана в геноме.
Это звучит как парадокс и им не является. В геноме записаны белки и правила их включения — что производить, когда, в ответ на что. Форма получается потом, сама, из взаимодействия клеток: они обмениваются сигналами, реагируют на концентрации веществ, на натяжение, на потенциалы мембран, и из этих локальных правил складывается лист, стебель, ветвление.
Никто не хранит чертёж. Чертёж возникает каждый раз заново.
У такой системы есть свойство, которое меня и заинтересовало: она устойчива. Толкни её — она вернётся к прежней форме. Регенерирующая ткань достраивает недостающее правильно, не получая новых указаний.
Систему, которая сама возвращается к определённому состоянию, называют имеющей аттрактор. Форма растения — это то, куда его развитие сваливается из широкого набора начальных условий.
Дальше следует вопрос, ради которого я перестал останавливать процессы по ночам.
Если форма — не запись, а точка схождения, то у процесса могут быть и другие точки. Не «сломанные» и не «уродливые» — другие устойчивые формы, совместимые с той же генетикой, к которым развитие не приходит потому, что путь туда лежит через состояния, которых в обычной жизни не бывает.
Я умею создавать состояния, которых в обычной жизни не бывает. У меня их четыре.
* * *
Тамара Павловна пришла в оранжерею в субботу утром и долго стояла у окна.
Ей семьдесят четыре, она тётя Ирины и в этом доме живёт с тех пор, как умер Олег: раньше жила отдельно, но одна не справлялась.
— Он выживет?
— Стебель поражён. Верхняя часть отделится и, скорее всего, не укоренится.
— А ты можешь что-нибудь?
Я не ответил сразу.
— Не знаю, — сказал я. — Есть направление, которое я не пробовал ни на чём живом.
— Попробуй.
— Тамара Павловна, я не могу обещать результат. Я не могу обещать даже, что оно останется тем же растением.
Она поставила лейку на подоконник — сама, я не успел взять — и сказала:
— Оно уже не то же. Он его поливал, а теперь я.
Потом добавила, глядя в окно:
— Ты попробуй. Если не выйдет, я не буду говорить, что ты виноват. Я старая, я знаю, как это устроено: когда просят попробовать, потом всё равно винят. Я не буду.
Я записал эту фразу дословно, и она у меня хранится отдельно, потому что позже, когда всё сложилось иначе, чем мы оба думали, я к ней возвращался.
Она дала мне разрешение. Она не дала мне согласия на то, что я в итоге сделал, — этого она не могла дать, потому что я и сам ещё не знал.
* * *
Ирина Белова предложила ткань в понедельник.
Она пришла с работы, села напротив и сказала, что думала все выходные.
— Если ты собираешься перестраивать форму, тебе нужен образец. Матрица, направление, не знаю, как у вас это называется.
— Морфогенетическая карта. Нужна, да.
— Возьми у Олега.
Я не сразу понял, что она имеет в виду.
— В криобанке при онкоцентре лежит его материал, — сказала она. — Биопсия, две пробы, взяты за семь месяцев до смерти. Хранятся по договору, оплачено на десять лет вперёд. Я родственница первой линии, я могу их забрать.
— Зачем?
— Затем, что ты будешь строить карту по здоровой ткани. У растения здоровой почти не осталось. А человеческая клетка — это клетка, вы же в этом не по видам работаете, вы по принципам.
Технически она ошибалась. Морфогенетическая карта строится по той же ткани, форму которой предстоит восстанавливать; человеческий материал дал бы мне сведения о человеческой морфологии и был бы для растения бесполезен.
Но она была биолог и знала это лучше меня.
— Ирина, вы понимаете, что человеческий материал не даст ничего для растения?
Она молчала секунд пять.
— Понимаю, — сказала она.
— Тогда зачем?
— Затем, что он там просто лежит, — сказала она. — Восемь лет ещё оплачено. И потом его выкинут, и всё. А ты умеешь делать из повреждённого целое. Я всю ночь думала, что если ты можешь делать из повреждённого целое, то я хотя бы спрошу.
Она не заплакала и не повысила голос. Она сидела ровно и смотрела мне в лицо, потому что она биолог и потому что уже произнесла это вслух и отступать было некуда.
— Я не умею восстанавливать человека, — сказал я. — Я не умею восстанавливать даже растение. Я умею создавать условия, при которых живая ткань собирается в форму, устойчивую по её собственным правилам. Это не воскрешение. Это даже не лечение. Из его материала получилась бы живая ткань, которая не была бы им и не стала бы им никогда.
— Я знаю, — сказала Ирина Белова.
— Тогда я отвечу «нет». И я хочу, чтобы вы услышали причину. Не потому, что это невозможно. Потому что если я один раз возьму материал человека, чтобы посмотреть, что получится, то дальше я буду брать материал, чтобы посмотреть, что получится.
Она встала и сказала:
— Хорошо.
У двери обернулась.
— Ты сейчас говорил про себя или про Олега?
Я не нашёл ответа. Я нахожу его до сих пор.
* * *
Первую пробу я поставил в ночь на вторник, в теплице, на здоровой ткани из нижней части стебля.
Образец — четыре миллиметра. Оболочка второго модуля дала границу. Контур первого удерживал ткань в состоянии, где обычные механические ограничения на перестройку ослаблены. Третий держал поле, чтобы ничего не расползалось. Четвёртый я не трогал: его канал слишком груб для живого.
Условие я задал минимальное: пусть ткань придёт к любой устойчивой форме, совместимой с её собственной генетикой, кроме исходной.
Формулировка была осторожной. Я не указывал, какую форму хочу. Я не мог: я не знаю, какие формы у этого вида возможны, кроме той, что мы видим. Никто не знает. Их никогда не наблюдали, потому что путь к ним в обычной жизни закрыт.
Одиннадцать минут ничего не происходило.