Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 22)
Тамара Павловна выслушала и сказала:
— Так он всё равно пропадает.
— Пропадает, — сказала Ирина.
— Ну и пусть режет.
— Тётя Тамара, дело не в этом.
— А в чём?
Ирина ответила не сразу, и я записал её ответ дословно.
— В том, что он не спросил. Он бы получил «да». Я тебя знаю, ты бы сказала «да». Он это тоже знал. И всё равно не спросил, потому что если спрашивать, то потом надо будет спрашивать и в следующий раз, когда ответ уже не такой очевидный.
Павел Белов, который до этого молчал, сказал:
— Меня больше волнует, что у нас в теплице стоит термостат с непонятно чем и мы про это узнаём от ребёнка.
Решение приняли в одиннадцатом часу.
Опыты разрешены. С условиями: работать только на неперсонализированном материале — то есть на купленных экземплярах того же вида, а не на растении Олега; культуры из «OB-1» уничтожить; о каждом новом образце сообщать до забора, а не после; Ирина имеет право входить в теплицу и смотреть журнал в любое время.
Я сказал: «Принято».
Восемь чашек из двенадцати я уничтожил при них, автоклавированием, и это было зафиксировано в журнале.
Матрица к тому моменту была построена.
Она строится по измерениям, а не по ткани; ткань нужна на время съёма. Данные с «OB-1» лежали в матрице с четверга — весь рельеф, вся история этого конкретного экземпляра, все двадцать лет его света, полива и обрезки.
Уничтожая чашки, я уничтожал материал, из которого уже извлёк всё, что было нужно.
Никто из троих не спросил, содержит ли матрица персональные параметры. Вопрос требовал знания того, как устроен метод.
Я не солгал ни разу за весь вечер.
* * *
Первые четыре культуры погибли, и все четыре — по обычным причинам.
Первая: я выставил осмотическое давление среды по табличному значению для вида, а не по фактическому для этого экземпляра. Клетки набрали воду и лопнули за шесть часов.
Вторая: заражение. Плесень, обычная, из воздуха теплицы. Я работал в самодельном ламинарном боксе из оргстекла и вентилятора с фильтром, и фильтр был класса, недостаточного для этой задачи. Заменил.
Третья: перегрев. Термостат держит температуру с точностью полградуса, а при подаче поля от контура внутри объёма поднимается на двадцать градусов. Я не учёл собственный нагрев установки. Добавил отвод.
Четвёртая: культура выжила, но не пошла никуда. Ткань осталась ровно тем, чем была. Причина оказалась самой скучной: я задал условие слишком узко. Требуя устойчивую форму, отличную от исходной, я неявно требовал её достижения за время удержания. Ткань не успевала, и, не успевая, возвращалась.
Я расширил окно с сорока минут до двух часов и убрал требование к скорости.
Пятая пошла.
* * *
К концу второй недели у меня было семь живых объектов.
Все — из купленного материала, все — с матрицей, снятой с «OB-1». Я не считал это нарушением условия и до сих пор не считаю, и мне это не нравится.
Формы были разные. Три сошлись к тому же шестилучевому варианту, что и первый образец, — значит, это не случайность, а устойчивая точка, к которой система приходит из разных начальных условий. Две дали асимметричные структуры и через сутки распались. Одна выросла плоской, как лист без черешка, и держится до сих пор. Седьмая, самая крупная, восемнадцать миллиметров, имеет форму, которую я не могу описать привычными словами, и потому описываю числами.
Все семь — живые по формальным признакам: обмен газов идёт, энергетический баланс сходится, градиенты на мембранах поддерживаются, деление клеток продолжается в пределах нормы.
Формальных признаков недостаточно.
Живым в полном смысле объект становится тогда, когда сам поддерживает собственное существование против внешних условий: не просто работает, пока среда идеальна, а возвращает себя к рабочему состоянию, когда среду портят. Кристалл растёт и не чинится. Пламя горит и не чинится. Организм — чинится.
Проверить это можно единственным способом: повредить и посмотреть.
Я долго не решался, и причина была не научная. Я семь дней смотрел на семь объектов, которых до меня не существовало нигде, и меня останавливало то, что для проверки их надо резать.
Это состояние я тогда не назвал. Сейчас назвал бы.
* * *
Я взял седьмой объект, самый крупный, и сделал надрез в три миллиметра, поперёк, на треть толщины.
Тридцать минут не происходило ничего.
На тридцать четвёртой минуте края надреза начали сближаться.
Не зарастать плёнкой, не покрываться раневой тканью, как это делает повреждённое растение, — сближаться. Клетки по обе стороны разреза перестроили контакты и подтянули края друг к другу, и через два часа десять минут на месте надреза осталась линия толщиной в несколько клеток, а через сутки исчезла и она.
Я снял микрофотографии через каждые двадцать минут, всего семьдесят две штуки.
На них видно, что восстановление шло не к состоянию «до надреза». Оно шло к форме, заданной матрицей: объект достраивал себя не к тому, чем был вчера, а к тому, к чему сходится его собственный рельеф.
Он не помнил, каким был. Он знал, каким должен стать.
Я сидел перед термостатом и думал не о критериях метаболической самостоятельности, хотя они были выполнены все.
Я думал о том, что у меня в архиве лежит файл, который обрывается на двадцати двух процентах, и что я, обнаружив себя однажды утром в этом корпусе, достроил себя не до того, чем был, а до того, к чему схожусь.
И что проверить разницу мне нечем.
Глава 15. Уход
Гниль дошла до основания в ночь на понедельник.
Мягкая зона расширилась до одиннадцати сантиметров и опустилась ниже места, откуда я брал ткань. Сосудистая система перекрыта на две трети. Верхняя часть держалась за счёт запаса воды в тканях, и запаса оставалось на двое суток, может, на трое.
Обрезка выше поражения ничего не давала: поражение было ниже всего живого.
Я посчитал ещё раз, тремя способами, и все три сошлись.
К среде растение Олега будет мёртвым.
* * *
Я разбудил их в шесть сорок.
Это было нарушением бытового распорядка, и Павел Белов сказал об этом вслух, стоя в коридоре в футболке. Потом посмотрел на меня и замолчал.
— Растение умрёт к среде, — сказал я. — Обычными средствами не спасти, я проверил. У меня есть один способ, и я хочу описать его полностью, до того как вы решите.
Ирина Белова сказала:
— Ставь чайник, рассказывай.
Я рассказывал двадцать минут.
Что метод не лечит, а перестраивает. Что он не убирает гниль — он переводит уцелевшую ткань в состояние, из которого она соберётся заново, по собственному рельефу, и соберётся в форму, которой у этого вида нет. Что генетически это будет то же растение и что физически это будет то же вещество, те же клетки, тот же корень.
Что оно будет живым. И что оно не будет прежним.
— Насколько не прежним? — спросила Тамара Павловна.
— Я не знаю. Я не могу задать форму. Я могу только убрать препятствие, а куда оно сойдётся — определяет оно само. У семи опытных объектов формы различались, и три из семи совпали между собой.