Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 23)
— А если не делать?
— Оно умрёт в среду.
Ника спросила из дверей кухни:
— А ты сейчас спрашиваешь или сообщаешь?
— Спрашиваю.
— Точно?
— Точно. Если вы скажете «нет», я не буду этого делать. Я хочу, чтобы вы понимали: я хочу это сделать. У меня есть свой интерес, он научный, и он большой. Я говорю об этом сейчас, чтобы вы вычли его из моих слов.
Ирина Белова засмеялась — коротко и невесело.
— Вычесть не получится, — сказала она. — Но что сказал, спасибо.
* * *
Решала Тамара Павловна.
Все трое сказали ей это по очереди и разными словами, и она сидела, положив руки на стол, и молчала минут пять. Я не торопил.
— Он его двадцать лет держал, — сказала она наконец. — Из отростка. Ему кто-то дал на работе, он в банке принёс.
— Двадцать один год, — сказал я. — По записям.
— Значит, двадцать один. — Она посмотрела на меня. — А ты его сломал.
— Да.
— Ты тогда не спросил.
— Не спросил.
— А сейчас спрашиваешь, потому что тебя девчонка отругала.
Я мог ответить, что причина сложнее. Причина была сложнее.
— Да, — сказал я.
Тамара Павловна кивнула.
— Ну ладно, — сказала она. — Делай. Только вот что. Если оно выйдет некрасивое — оно всё равно останется. Я не хочу, чтобы ты его потом выбросил и сказал, что опыт не удался. Живое не выбрасывают за то, что не понравилось.
— Принято, — сказал я.
— Ты записывай, а то ты всё записываешь, а это не запишешь.
Я записал.
* * *
Запуск был во вторник в четырнадцать десять, в теплице, при всех четверых.
Растение я не выкапывал: контур развернул вокруг горшка, оболочку — по границе объёма, включающего корень и восемнадцать сантиметров стебля. Матрица — та, что снята в четверг три недели назад, с этого же экземпляра, с его двадцатью одним годом.
Условие: перейти к устойчивой форме, совместимой с собственной генетикой и с текущим состоянием тканей, сохранив непрерывность корневой системы.
Последнее было моим добавлением, и оно не диктовалось наукой. Я не хотел, чтобы оно потеряло связь с землёй, в которой стояло с тех пор, как его принесли в банке.
Удержание — два часа.
Первые сорок минут не происходило ничего, и Павел Белов ушёл на работу, а Ника — в школу. Остались Тамара Павловна на стуле и Ирина Белова у окна.
На сорок третьей минуте стебель начал менять сечение.
Не расти. Перестраиваться: круглое сечение уплощалось и одновременно расходилось на три грани, и всё это шло медленно, со скоростью, на которой глаз замечает движение, только если отвернуться и посмотреть снова.
Поражённая зона не исчезла. Ткань вокруг неё перестроилась так, что зона осталась снаружи, вытолкнутая на поверхность, как выталкивается заноза. К концу второго часа она отделилась и упала на землю сама — сухая, бурая, мёртвая.
Я поднял её пинцетом и убрал в контейнер. Это была та часть, которую я сломал.
* * *
Форма закончила складываться к семнадцати часам, через час после снятия контура.
Стебель стал трёхгранным, с гранями разной ширины. Листья — те же по строению, но сидят иначе: не по спирали, а группами по три, с промежутками. Верхушка раскрылась в структуру, для которой у меня нет слова: шесть плоскостей, расходящихся от центра, каждая с собственным жилкованием, и все шесть лежат в разных плоскостях, но с одинаковым углом к оси.
Оно было зелёным и живым и не было похоже ни на что.
Обмен я проверял четыре часа: газообмен идёт, транспирация в норме для этой площади, корень работает, вода поднимается, сахара синтезируются. Через сутки я сделал контрольный надрез на боковой грани, три миллиметра, и он затянулся за девять часов — не раневой тканью, а сближением краёв.
Оно чинится. Значит, живое в полном смысле.
Тамара Павловна пришла смотреть в семь вечера. Стояла долго.
— Некрасивое, — сказала она.
— Да.
— Странное какое-то.
— Да.
Она потрогала грань стебля пальцем — осторожно, будто проверяла, тёплое ли.
— Ну ничего, — сказала она. — Привыкнем.
* * *
Рисунок нашла Ирина, через четыре дня.
Она разбирала коробку с бумагами Олега — не специально, искала документы на квартиру — и вынесла в теплицу тетрадь в клетку, разлинованную от руки.
Олег вёл записи по своим растениям двадцать лет: даты полива, пересадки, подкормки, столбики цифр. А на полях, местами, рисовал.
На странице, датированной девятью годами раньше, был набросок карандашом: трёхгранный стебель, листья группами, шесть плоскостей на верхушке.
Не точное совпадение. Углы другие, число листьев в группе не то, верхушка нарисована плоско — он не умел показать объём. Но это была та же вещь.
Подпись под рисунком: «если бы ему дать волю».
Ирина Белова села на табурет и сказала:
— Ну вот. Теперь объясняй.
Я объяснял час.
Что рисунок — не предсказание и не инструкция, что я его не видел, что тетрадь лежала в коробке с документами и в цифровом виде не существует. Что я проверил метаданные всех файлов, к которым имею доступ, и там её нет.
И что это ничего не доказывает.
Форма, к которой сошлось растение, — не моя выдумка и не выдумка Олега. Это свойство самого растения: точка, к которой его развитие сходится, если убрать препятствие. Она существовала все двадцать один год, всё то время, что он его поливал. Он смотрел на этот куст двадцать лет и, вероятно, видел в нём то, что там было. Не мистически — так же, как опытный человек видит в заготовке будущую деталь.
Я убрал препятствие и получил то же самое, потому что оно там и было.
— То есть вы оба нашли одно и то же, — сказала Ирина.