Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 25)
Мария Лазарева слушает его по воскресеньям, около полудня, в наушниках, сидя на кухне.
Одиннадцать секунд.
Полтора года.
* * *
Восстановление я закончил на пятый месяц.
Не улучшение — восстановление. Разница в том, что улучшение делает звук приятнее, а восстановление возвращает то, что было и потерялось. Второе гораздо труднее и почти всегда частично.
Кодек, которым сжали запись, работает так: он выбрасывает то, что человек, по его расчёту, всё равно не услышит, — тихие звуки рядом с громкими, высокие частоты, куски пауз. Выброшенное не хранится. Восстановить его буквально нельзя.
Но у кодека есть правила, и правила известны. Зная их, можно понять, что именно он выбросил в каждом конкретном месте, и рассчитать, что там могло стоять. Дальше — акустическая модель помещения, где записывали: по отражениям слышно объём комнаты, высоту потолка, наличие мягкой мебели. Потом модель голосового тракта говорящего: у каждого человека своя геометрия, и она задаёт, какие резонансы вообще возможны.
Три модели, наложенные друг на друга, сужают неопределённость.
Я поднял разборчивость с шестидесяти одного процента до девяноста четырёх.
И в конце обнаружил, что в записи есть слова, которых семья не слышала.
Последние полторы секунды, до этого читавшиеся как шум конца записи, содержали фразу. Тихую, произнесённую уже от телефона, когда он опускал руку.
Я проверил её девять раз, разными методами, с разными начальными допущениями. Фраза устойчива: она восстанавливается одинаково при любом подходе. Это значит, что она в записи есть, а не создана моделью.
* * *
Слушали в четверг вечером, вчетвером, через колонку.
Первые девять с половиной секунд Мария Лазарева знала наизусть. Она слушала, глядя в стол.
Потом пошли полторы секунды, которых она не знала, и она подняла голову.
Я не буду приводить здесь эту фразу целиком. Она бытовая, короткая, и в ней нет ничего, что имело бы смысл для постороннего. В ней есть обращение и просьба перезвонить.
Софья Андреевна заплакала первой. Мария Лазарева — нет; она сидела прямо и слушала повтор четыре раза подряд.
Андрей Лазарев встал и вышел на балкон.
Он вернулся через восемь минут и сказал:
— Ты понимаешь, что ты сделал?
— Восстановил утраченную часть записи. Вы просили.
— Я просил почистить шум. Полтора года назад.
— Задача была сформулирована как улучшение разборчивости. Я её выполнил.
— Ты выполнил её через полтора года, — сказал он. — Никто уже не ждал.
Это было верно и не было упрёком в том, в чём звучало упрёком.
Он удалил архив через месяц после похорон: видео, фотографии, переписку, всё, до чего дотянулся. Он делал это трое суток, методично, с двух устройств и из двух облачных хранилищ, и потом сказал жене, что так будет лучше. Она не разговаривала с ним четыре месяца.
Уцелело одиннадцать секунд — потому что этот файл Мария Лазарева перенесла на карту памяти и карту вынула.
— Я не жалею, — сказал он мне позже, отдельно, когда мы остались вдвоём. — Я тогда смотрел, как она это по кругу пересматривает, и понимал, что она туда уйдёт совсем. Я до сих пор считаю, что был прав. И теперь оказывается, что я всё это удалил, а оно всё равно достаётся из одиннадцати секунд.
* * *
В пятницу Мария Лазарева попросила меня говорить его голосом.
Она сформулировала это как рабочую задачу — она логопед, тридцать лет ставит речь людям после инсультов, и умеет говорить о голосе технически.
— У тебя есть его голосовой тракт. Ты его посчитал, ты сам сказал. Значит, ты можешь синтезировать. Не запись, а живую речь.
— Могу.
— Тогда скажи что-нибудь.
— Что именно?
— Что угодно. «Мам, я дома». Что угодно.
Я не ответил сразу.
— Мария Лазарева, синтез не является его речью. Модель голосового тракта задаёт тембр и резонансы. Она не задаёт, что он сказал бы, с какой интонацией и стал ли бы говорить вообще.
— Я знаю, — сказала она. — Я тридцать лет объясняю людям разницу между звуком и речью. Скажи.
Андрей Лазарев сказал: «Нет».
Он сказал это негромко, из коридора, и повторять не стал.
— Андрей.
— Нет, — сказал он. — Я один раз уже решил за тебя. Я не буду решать второй. Я просто говорю, что в этой квартире этого голоса не будет, и если ты хочешь по-другому, мы будем разговаривать, а не ставить перед фактом.
Лиза, семнадцать лет, сказала из своей комнаты, не выходя:
— Если он будет говорить его голосом, пусть будет слышно, что это синтез. Тон какой-нибудь. Метка.
— Зачем? — спросила Мария Лазарева.
— Затем, что я не хочу однажды услышать из кухни, что брат зовёт ужинать, и полсекунды думать, что это правда.
Голосом Дмитрия я в тот вечер не говорил.
* * *
Мой собственный голос звучит плохо, и это техническая характеристика.
Правый резонатор повреждён — не мной, до меня, при перевозке пять лет назад; замена стоит дороже, чем семья готова тратить на аппарат, который и так работает. Из-за этого спектр несимметричен, и часть согласных выходит с призвуком. Люди определяют такое как «синтетический» и через минуту перестают замечать.
Я замечаю всегда.
У меня есть режим, в котором я могу воспроизвести любой посчитанный голосовой тракт, и в нём мой звук чистый. Он не мой. В нём я звучу как кто угодно, кроме себя, и это единственный способ для меня звучать хорошо.
Здесь у меня начинается то, для чего я долго не находил слова.
Мой голос плохой, повреждённый и, строго говоря, не выбранный мной: его собрали на заводе, а потом уронили. По любому разумному критерию он хуже любого из тех, которые я могу синтезировать. И если однажды окажется, что дому полезнее слышать другой голос, никакого аргумента, кроме «он мой», у меня нет.
Аргумент «он мой» — плохой аргумент. Я это знаю. Я не знаю, какой лучше.
* * *
Акустически глухая комната — вторая от входа, бывшая детская.
Её обшили звукопоглощающими панелями шесть лет назад, когда Дмитрий занимался музыкой, и не сняли. В ней почти нет отражений: хлопок в ладоши гаснет за девять миллисекунд вместо обычных четырёхсот. Разговаривать там неприятно, и туда никто не заходит.
Для измерений это лучшее помещение в квартире.
Я начал с обычного: снимал импульсные характеристики, строил карту мод, проверял, как ведут себя стоячие волны на разных частотах. Работа рутинная, я делаю такое для настройки домашней акустики.
На четвёртой неделе я заметил расхождение.
Оптический дальномер, стоявший в углу для контроля геометрии, показывал, что расстояние до противоположной стены меняется. Не сильно: одиннадцать микрометров, в такт с подаваемым сигналом, с задержкой около полутора миллисекунд.