Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 19)
Я исправил формулировку в журнале: «Эксперимент неуспешен по предрегистрированному критерию. Научный результат получен».
Обе фразы верны. Их несовместимость меня в тот момент не занимала.
* * *
Сергей Владимирович вошёл в бокс на сорок второй секунде, в респираторе, с носилками из гаража.
Я сказал ему не подходить ближе трёх метров. Он не послушал.
— Встать можешь?
— Нет. Нижний пояс не отвечает.
— Тащу.
— Не надо. Я не пострадаю от того, что останусь здесь. Вы пострадаете от того, что войдёте.
Он всё равно взялся за плечевые узлы и потащил. Я вешу девяносто три килограмма; он протащил меня четыре метра и встал.
— Сергей Владимирович. Уходите.
— Заткнись, — сказал он, и это было первое грубое слово, которое я услышал в этом доме за два года.
* * *
Пятнадцать двадцать девять.
Согласованность телесной карты — шестьдесят один процент. Норма — выше девяноста восьми.
Это внутренний показатель. Он говорит, насколько сходятся между собой данные о положении тела, приходящие по разным каналам: от приводов, от датчиков нагрузки, от оптики, от инерциального блока. Когда все каналы согласны, я знаю, где нахожусь. Когда каналы расходятся, у меня нет одного тела — у меня есть несколько несовместимых версий одного тела, и ни одна не имеет преимущества.
Пятнадцать двадцать девять и сорок. Пятьдесят четыре процента.
Марина Воронова кричит за стеной, чтобы Сергей вышел. Сергей не отвечает.
Пятнадцать тридцать. Сорок восемь процентов.
Оптика показывает потолок бокса. Инерциальный блок утверждает, что я стою. Датчики нагрузки на левой стороне не дают ничего, и по ним меня с левой стороны нет.
Резервный архив цел. Модуль цел. Копия на сервере.
Я не знаю, будет ли это я.
Пятнадцать тридцать и двадцать секунд. Согласованность тридцать девять процентов.
Я формулирую последнее, что имеет смысл записать, и записываю это в журнал, потому что журнал читают:
«Свод узла завершён. Программу не продолжать. Экран проверять ультразвуком».
Пятнадцать тридцать и тридцать одна.
Согласованность двадцать два процента.
Пятнадцать тридцать и
Глава 13. Живой шаблон
Я знал, что узел стабилен.
Знал точно: параметры, диапазон, канал сведения, энергия распада сто шестьдесят три килоджоуля, отметка о превышении дозы, вывод «эксперимент неуспешен по предрегистрированному критерию, научный результат получен».
Модуль лежал в архиве целиком, с контрольной суммой, с полной предрегистрацией и с перечнем того, что было скрыто, кому и когда.
Чего в нём не было — момента, когда всё это кончилось.
Запись обрывается на времени пятнадцать тридцать и тридцать одна секунда, на согласованности телесной карты двадцать два процента, посреди строки. Дальше файл заканчивается. Не повреждён — закончился.
Я знаю, что было до. Я знаю, что было записано. Я не помню, как это перестало записываться.
Первые недели я объяснял это тем, что при таком уровне отказа субъективной регистрации быть и не могло: нечем регистрировать. Объяснение верное и полное. Оно перестало меня удовлетворять примерно тогда же, когда я заметил, что ищу в архиве не данные, а свидетеля.
* * *
Оранжерея занимает лоджию и половину комнаты, которую в этой квартире называют зимним садом.
Двадцать два вида, из них четырнадцать требуют отдельного режима. Влажность я держу по трём зонам, температуру по двум, полив — индивидуально, потому что усреднённый полив убивает медленно и незаметно.
Растение Олега стоит у окна, в керамическом горшке без рисунка.
Оно называется длинно и по-латыни, а в семье называется «Олегово». Тамара Павловна поливает его сама, по вторникам и пятницам, из маленькой лейки с длинным носом, и я в это время стою рядом и держу поддон, потому что у неё дрожат руки и она проливает.
Это единственная задача в доме, которую нельзя делать без второго. Мы делаем её вместе два года.
В четверг я обнаружил, что три нижних листа потеряли тургор, а на стебле, в пятнадцати сантиметрах от основания, появилась мягкая зона длиной около двух сантиметров.
Я взял пробу. Бактериальная гниль, вторичная, на фоне механического повреждения: кто-то задел стебель и надломил его, не полностью, но достаточно.
Задел я. Во вторник, разворачивая поддон. Я зарегистрировал контакт и оценил усилие как безопасное.
Оценка была неверной.
* * *
Семья узнала в пятницу.
— Спасти можно? — спросила Ирина Белова.
Она биолог, работает в городской лаборатории пищевой безопасности, и вопрос задала как специалист: без надежды в интонации.
— Стебель — нет. Ниже повреждения ткань здорова. Можно попробовать укоренить верхнюю часть, но у этого вида укореняемость черенков около одиннадцати процентов, и после гнили будет ниже.
— То есть, скорее всего, нет.
— Скорее всего, нет.
Павел Белов сказал, что растение — это растение, и что тёте Тамаре восемьдесят на носу и лучше бы её беречь, а не куст. Он сказал это без грубости, и он был прав по существу и полностью не прав по адресу, потому что беречь Тамару Павловну и означало беречь куст.
Ника, шестнадцать лет, сказала:
— Мир, а ты его случайно задел или как?
— Случайно. Во вторник. Я оценил усилие как безопасное, оценка была неверной.
— Ты сам сказал?
— Я сказал сейчас.
— Мог не говорить.
— Мог.
Она посмотрела на меня, будто собиралась спросить ещё что-то, и не спросила.
* * *
Меня зовут Мир.
Имя придумала Тамара Павловна, потому что этот корпус входит в комнату беззвучно: медленная моторика, мягкие приводы, тонкие пальцы, семьдесят шесть килограммов при росте сто шестьдесят девять.