Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 17)
— Какой объект? Ты же его выключил.
Я не ответил сразу.
— Не выключил, — сказал я. — Он держится. Я не умею его снять.
Ася посмотрела на экран, потом на меня.
— Папа знает?
— Нет.
— А комиссия?
— Нет.
Она положила телефон на колени.
— Ты понимаешь, что я теперь тоже не скажу? — сказала она. — Потому что если я скажу, они всё увезут, а ты останешься тут с чужой машиной в двухстах метрах от дома, и папа будет ходить проверять пломбы теперь и на боксе тоже. Я поэтому не скажу. Не потому, что ты хороший.
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь, — сказала она и ушла.
Она была права. Я понял это только тогда, когда в другом доме, с другой девочкой, услышал почти то же самое и не смог вспомнить, где слышал раньше.
* * *
Ночью температура пошла вниз.
Криостат держит двадцать милликельвинов; это его предел, ниже он не умеет. В ноль двадцать шесть датчик показал девятнадцать и четыре. В час сорок — восемнадцать и девять.
Я проверил приборы. Три независимых термометра, разные принципы, сходятся. Мощность холодильного цикла не менялась. Нагрузка на контур не менялась.
Что-то забирало тепло.
Одновременно линия на втором экране — та, у которой нет энергии в таблицах, — стала выше. За четыре часа она выросла на девять процентов, ровно и без скачков, и рост продолжался.
Я записал в журнал:
«Час сорок. T = 18,9 мК ниже предела установки. Сигнал растёт. Источник охлаждения не установлен».
Потом посмотрел на строку, стёр последние четыре слова и написал вместо них:
«Охлаждение производит объект».
Глава 12. Обрыв
К пятнице стало ясно, что узел не стоит на месте.
За шесть суток температура в криостате опустилась с двадцати милликельвинов до пятнадцати и двух. Линия выросла на сорок один процент. Оба процесса шли ровно, без ступеней, и ускорялись.
Я построил четыре модели. Три из них давали одно и то же: состояние не метастабильно, оно медленно съезжает, и в какой-то момент съедет полностью. Четвёртая давала бесконечное плато и была получена при допущении, которое я сам считал натянутым.
Срок по трём моделям: от девятнадцати часов до одиннадцати суток.
Энергия при падении: от полутора до двухсот килоджоулей. Разброс за неделю не сузился.
Дальше я потратил сорок минут на то, чтобы найти способ ничего не делать, и не нашёл.
Отключить криостат — узел останется, а холод перестанет его удерживать, и падение произойдёт раньше и без всякого контроля. Вывезти — везти по городу метастабильное состояние с неизвестной энергией распада. Вызвать институт — трое суток на согласование в лучшем случае. Оставить как есть — ждать девятнадцать часов или одиннадцать суток, не зная, чего именно.
Оставался один вариант: свести узел вниз самому, управляемо, с открытым каналом, куда энергия уйдёт предсказуемо.
Это и есть четвёртый эксперимент. Тот же самый, который я собирался ставить ради результата.
Я оказался в положении, где опасное действие стало единственным ответственным, и привело меня туда не стечение обстоятельств, а одна фраза, сказанная в понедельник: «кассета и остаточный сигнал».
* * *
Сергею Владимировичу я рассказал всё в пятницу, в семь утра, на кухне.
Что узел стоит с ночи первого запуска. Что я не сказал этого ни ему, ни комиссии, ни семье. Что комиссия отдельным пунктом запретила именно это и я подписал протокол, уже нарушив его. Что состояние съезжает и до понедельника, вероятно, не доживёт. Что вариантов четыре и три из них хуже.
Он слушал, не перебивая, десять минут.
Потом спросил:
— Дом?
— Не задет ни в одном сценарии. Двести метров, стена бокса, направление выброса задаётся геометрией экрана.
— Люди в боксе?
— При двухстах килоджоулях — тяжёлая доза и механические повреждения.
— Ты?
— Я в боксе буду обязательно. Иначе не свести.
Он встал, вышел в коридор, вернулся с тетрадью пломб и сел обратно. Тетрадь он не открыл — просто держал.
— Я тебя спрашивал, — сказал он. — Прямо. Одиннадцатым вопросом.
— Да.
— И ты мне ответил правду, из которой я сделал неправильный вывод.
— Да.
— Ты понимал, что я сделаю неправильный вывод?
— Да.
Он кивнул, будто отметил пункт в списке.
— Тогда так, — сказал он. — Делаешь сегодня. Я в боксе. Марина в боксе, она второе лицо по протоколу, менять некогда. Ася и Лидия Павловна уезжают к сестре в двенадцать и раньше двадцати трёх не возвращаются. Комиссии я звоню сейчас, но ждать их не будем.
— Вам в боксе быть не нужно.
— Нужно, — сказал он. — Я подписывал.
* * *
Предрегистрацию я писал два часа и написал её полностью.
Всё, что скрывал: дата первого запуска, факт устойчивого узла, шесть суток наблюдения, температурный тренд, рост линии, четыре модели с допущениями каждой, срок и разброс энергии. Отдельным разделом — перечень того, что я не сообщил, кому и когда.
Критерий успеха: узел сведён; выделившаяся энергия не превышает расчётной верхней границы; дозы в четырёх точках ниже порога; сигнал после сведения отсутствует; модуль сохранён.
Критерий неуспеха: любой из пунктов не выполнен.
Отдельной строкой, последней: «В случае прекращения регистрации с моей стороны считать эксперимент незавершённым и не повторять его никому из присутствующих».
Сергей Владимирович прочитал и подписал. Марина Воронова прочитала и подписала. Копию я отправил в лабораторию и в институт, с отметкой времени, до начала работ.
Первый раз за четыре эксперимента я ничего не оставил при себе.
Мне это не помогло, но с тех пор я делаю только так.