Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 7)

Ева спросила вечером, у кладовой, где я перебирал ящик с крепежом.

— Тебе больно, когда тебя разбирают?

Она спросила прямо, без подхода, и смотрела при этом не на кисть, а на меня.

Точный ответ занял бы минуту и был бы бесполезен. Неточный был бы ложью в её пользу, а такие я к тому времени уже научился узнавать за собой.

— У меня нет боли, — сказал я. — Есть сигнал перегрузки. Он получает высокий приоритет и вытесняет остальные задачи, пока не будет снят. Это не то же самое.

— А когда снимут панель?

— Панель — не больно. Под панелью нет датчиков перегрузки.

— Но что-то же есть.

Я не ответил сразу.

Под панелью — граница. Пока корпус закрыт, есть внутреннее и внешнее, и различие между ними определено физически: вот здесь мой контур, а вот здесь чужой воздух. Когда панель снята и в разъём вошёл сервисный кабель, различие определяется только тем, что кто-то согласился считать меня отдельным. Оно перестаёт быть свойством вещества и становится соглашением.

— Есть, — сказал я. — Я пока не установил, что именно.

Она кивнула так, будто получила ответ, и ушла. Позже я понял, что она его и получила: я сказал ей, что не знаю, и это было первое, чего я не знал вслух.

* * *

Ночью я вернулся к столешнице.

Ладонь не проходит сквозь стол по двум причинам, и обе нужно назвать, потому что назвать одну — значит соврать.

Первая: электрические силы. Электроны в моей ладони и электроны в столешнице отталкиваются, ядра тоже, и на малых расстояниях это отталкивание растёт быстро. Причина настоящая, но недостаточная: при том давлении, которое развивает мой привод, чисто электрическое сопротивление было бы продавлено.

Вторая причина не сила.

Электроны — частицы такого сорта, для которых существует запрет: два из них не могут находиться в одном и том же состоянии. Когда я прижимаю ладонь к столу, электронам приграничного слоя приходится потесниться, а тесниться некуда — нижние состояния заняты. Единственный выход — уйти в состояния с большей энергией. Уйти туда стоит работы, и эта работа и есть то, что я чувствую как твёрдость.

Ничто никуда не давит. Никакого поля здесь нет, его нельзя измерить магнитометром, у него нет источника и нет скорости распространения. Есть только правило о том, каким конфигурациям разрешено существовать одновременно, и следствия этого правила выглядят как чудовищной силы отталкивание.

Популярная формулировка, будто вещество «в основном пустота» и предметы «почти проходят друг сквозь друга», ошибочна не в арифметике, а в выводе. Пустоты действительно много. Но занято не пространство — заняты состояния, а состояний ровно столько, сколько разрешено, и они заполнены целиком.

Я записал это дважды: один раз строго, второй — так, чтобы это можно было объяснить Еве, если она когда-нибудь спросит.

Второй вариант оказался длиннее.

* * *

Оболочку я начал строить в среду.

Идея была прямым продолжением первого опыта, и это оказалось важно: контур, который я собрал в прошлый раз, годился не только для того, для чего собирался. Его назначение — удерживать небольшую область в состоянии, где обычное продолжение перестаёт быть единственным, и задавать условие на исход. Что именно требовать в качестве исхода — вопрос отдельный.

В прошлый раз я потребовал, чтобы предмет почти не сопротивлялся разгону.

Теперь я собирался потребовать другого: чтобы в тонком слое между двумя телами запрет на совпадение состояний перестал действовать. Не везде. Не для всех частиц. В слое толщиной в десятки нанометров, на площади меньше ногтя, на время меньше секунды.

Я называл это оболочкой, потому что она обволакивает контактную зону и не имеет самостоятельного содержания. Внутри неё ничего не происходит. Она только меняет ответ на вопрос, какие конфигурации допустимы на её границе.

Слово «только» здесь неуместно, и я знал это, когда его выбирал.

Образцом я взял интерфейсную деталь — латунный штырёк от старого сервисного кабеля, три и один миллиметр в диаметре, оставшийся в ящике с крепежом. Приёмной поверхностью — технологическую заглушку на моём предплечье, ниже разъёма. Место выбрано так, чтобы при неудаче повредить только заглушку.

Это была осознанная замена одного риска на другой, и я не сказал об этом никому.

* * *

Первые четыре калибровки не дали ничего.

Первая: слой держался одиннадцать миллисекунд и распался. Слишком мало, датчики не успевали.

Вторая: слой не образовался вовсе. Причина оказалась смешной — я запитал контур от той же линии, что и холодильник, и компрессор, включившись, просадил напряжение на четыре процента. Я перенёс питание на аккумулятор.

Третья: слой образовался, но не там. Область ушла на восемь миллиметров в сторону от расчётной, и я потратил два часа, прежде чем понял, что виновата не физика, а геометрия: заглушка на предплечье не плоская, у неё небольшой радиус, а я считал её плоской.

Четвёртая: всё сошлось, но штырёк был прижат недостаточно и просто соскользнул.

Ни одна из четырёх неудач не была интересной. Все четыре были обычной работой — просадка питания, кривая геометрия, слабый прижим, короткое время. Так выглядит подготовка любого эксперимента, и я подробно перечисляю это здесь, потому что позже, когда счёт пойдёт на разрушенные комнаты и на людей, важно будет помнить: начиналось всё с холодильника, сажающего напряжение.

Пятую я запустил в час двенадцать.

Слой продержался четыреста тридцать миллисекунд.

Я подвёл штырёк к заглушке и нажал — усилием в два ньютона, меньше, чем нужно, чтобы продавить картон.

Латунь вошла в металл заглушки на ноль целых шесть десятых миллиметра.

Не проплавила — температура в зоне контакта поднялась на два градуса. Не проломила — края остались ровными, без вспучивания, без единой трещины, и под микроскопом решётка заглушки читалась дальше, за границей проникновения, неповреждённой. Не раздвинула материал в стороны — объём заглушки не изменился, я измерил.

Два тела занимали одно место.

Оба остались целы.

Я выключил контур через две секунды. Штырёк выдавило наружу — мягко, без хлопка, как выталкивает палец из тугой перчатки, — и он упал на пол, звякнув о плитку.

На заглушке осталось круглое матовое пятно три и один миллиметр в диаметре. Ни углубления, ни выступа. Профилометр показал ноль.

Я поднял штырёк и держал его несколько секунд, ничего не измеряя.

Потом убрал оболочку, спрятал контур, вернул ящик с крепежом на место и пошёл в кухню ставить воду, потому что наступало утро четверга, а по четвергам Анна Леонидовна встаёт на час раньше и пьёт чай стоя, у окна, пока во дворе ещё темно.

Чашку она возьмёт сама. Я к ней не прикасаюсь.

Я подумал об этом впервые за три года — не как о задаче, которой у меня нет, а как о границе, которую кто-то однажды провёл и с тех пор никто не проверял.

Глава 6. Не разбирайте

Демонтаж назначили на четверг, на четырнадцать ноль-ноль.

У меня было двенадцать часов, и я потратил девять из них на то, чтобы убедиться, что понимаю, чего хочу. Это оказалось труднее, чем собрать оболочку.

Формально задача выглядела научной: проверить, работает ли эффект на масштабе больше ногтя, дольше половины секунды и на образце, у которого есть собственная структура, а не просто гладкий торец. Всё это было правдой и всё это можно было проверить на любой железке из ящика.

Я выбрал не железку из ящика.

Я выбрал стальную пластину сорок на двенадцать миллиметров, три миллиметра толщиной, и приёмной поверхностью назначил собственное левое предплечье — тот участок несущей рамы, к которому крепится узел кисти.

Если пластина войдёт в раму и останется там, узел нельзя будет снять по регламенту. Ни на месте, ни в мастерской. Крепёж окажется перекрыт материалом, которого нет в конструкторской документации и который нельзя высверлить, не разрушив несущий элемент.

Это была вторая причина, и я держал её отдельно от первой ровно до того момента, пока не начал считать время удержания. После этого разделять стало нечестно.

Я хотел провести опыт. Я хотел, чтобы меня нельзя было разобрать. Эти два желания указывали на одно и то же действие, и я до сих пор не знаю, какое из них меня вело.

* * *

Финальную калибровку я делал в кладовой, при закрытой двери, с шести до девяти утра.

Пластину надо было подготовить: снять окисел, промерить решётку на трёх участках, снять профиль поверхности, чтобы потом было с чем сравнить. Я работал напильником и лупой, зажав пластину в тисках на нижней полке.

Анна Леонидовна открыла дверь в семь сорок.

— Ты чего тут?