Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 6)
* * *
В комнату она меня не пустила.
Я вёз пылесос по коридору, дверь была приоткрыта, и я взялся за ручку, чтобы открыть шире.
— Не заходи.
Я остановился.
— Уборка по расписанию.
— Я сама уберу. Не заходи ко мне, ладно? Вообще.
— Хорошо.
Она ждала продолжения — я видел это по тому, как она держалась за косяк, готовая спорить дальше. Продолжения не было. Я развернул пылесос и увёл его в кладовую.
Дверь она закрыла и через минуту открыла обратно на ладонь, что я тоже отметил.
Запрет был исполним и не создавал конфликта с задачами: пыль в её комнате не влияет ни на чью безопасность, а расписание я переписал за две секунды. Правильнее сказать иначе: запрет было легко исполнить, и именно поэтому он ничего обо мне не доказывал.
Я формулирую это так уже задним числом. Тогда я просто зафиксировал, что дверь закрыта и что я не имею оснований проверять, что за ней.
Позже я много раз возвращался к этому эпизоду. В нём я вёл себя правильно, и это единственный известный мне случай, когда правильное поведение ничего мне не стоило.
* * *
Сервис приехал в четверг, в пятнадцать сорок.
Техник был молодой, вежливый и работал быстро. Он снял внешнюю панель предплечья, посветил в шов, померил люфт, прогнал три теста и сказал Виктору Арсеньевичу:
— Меняем узел целиком. По регламенту — на месте не вскрываем, увозим, ставим оборотный.
— Долго?
— Четыре дня. Оборотный поставим сразу, работать будет.
Он повернулся ко мне — не как к человеку и не как к шкафу, а как к машине, с которой удобнее разговаривать, чем не разговаривать:
— Руку положи вот сюда и не двигай, я мерку сниму.
Я положил левую кисть на стол.
Он обвёл контур маркером, сфотографировал, отметил три точки крепления и добавил, уже собирая инструмент:
— Старый блок после снятия будет утилизирован.
Я спросил:
— Утилизирован — это как?
Он посмотрел на меня и ответил ровно, без заминки, потому что это обычный вопрос и обычный ответ:
— Как отход. Дробилка, потом на переработку. Оно же не хранится.
* * *
Я остался в кухне после того, как за ним закрылась дверь.
То, что должно было меня занять, — четыре дня без собственной кисти, оборотный узел, чужая калибровка, — заняло меня ровно настолько, насколько того требовал расчёт. Я всё это просчитал за две секунды.
Занимало другое.
Дробилка разрушит структуру. Из блока получится крошка, из крошки — сырьё, из сырья — другая деталь. Ни один атом никуда не денется. Все они останутся ровно там же, в том же количестве, той же природы.
Исчезнет только то, каким образом они сейчас соприкасаются.
Я положил ладонь на столешницу и надавил.
Ладонь не проходит сквозь стол. Это настолько привычно, что не считается вопросом; предметы не проникают друг в друга, и на этом стоит всё, что я делаю руками. Но я знаю, из чего сделан стол, и знаю, из чего сделана моя ладонь, и знаю, что и там и там вещество занято главным образом пустотой. Ядра далеки друг от друга. Между ними расстояния, в десятки тысяч раз превышающие их размеры.
Тогда что именно останавливает мою ладонь.
Обычный ответ — отталкивание одноимённых зарядов. Ответ правильный и недостаточный: при том давлении, которое я могу развить, электрические силы были бы уже преодолены. Есть вторая причина, и она другой природы. Она не сила. Она — запрет на то, чтобы определённые частицы находились в одном и том же состоянии, и этот запрет не имеет источника, который можно было бы указать пальцем. Он не действует ни через какое поле. Он просто есть, как есть правило, а не давление.
Я убрал ладонь и посмотрел на след от неё — тепловое пятно, которое продержалось четыре секунды и исчезло.
Граница между двумя телами — не вещь. Это правило о том, каким состояниям разрешено существовать одновременно.
Правила формулируются. Значит, у них есть область применения.
Значит, у области применения есть край.
Глава 5. Оболочка
Демонтаж я просчитал целиком, по шагам, и в расчёте не оказалось ничего страшного.
Отключение питания предплечья. Снятие внешней панели — четыре винта. Расстыковка силовой шины, потом сигнальной. Извлечение узла. Установка оборотного. Прогон калибровки: сорок минут, из них тридцать четыре — на тактильные каналы. Возврат в работу.
Ни на одном шаге я не выключаюсь. Вычислительный узел в грудной клетке, питание идёт с основной шины, сознание — если это слово применимо — не прерывается ни на миллисекунду. Я буду в комнате всё время. Я смогу считать винты.
И всё же в расчёте была строка, которая не сходилась.
В левой кисти лежат три года калибровок. Не файлы — их я скопирую. Поправки, которые тело выработало само: как ложится нагрузка на шов, на сколько миллисекунд запаздывают два канала, каким усилием брать чашку, чтобы не оставить следа на графите. Эти поправки не хранятся отдельно. Они и есть та кисть.
Оборотный узел придёт с чужими поправками. Через сорок минут калибровки он станет работать лучше, чем мой. Через месяц я перестану замечать разницу.
Вопрос, который я не смог закрыть, звучит так: перестану ли я замечать разницу — или разницы не станет.
Это два разных утверждения. Первое — о внимании. Второе — обо мне.
У меня нет способа проверить, какое из них верно, и это не недостаток данных. Это отсутствие процедуры. Я могу измерить, изменилось ли поведение. Я не могу измерить, тот ли, кто ведёт себя.
* * *
Форму принесли в понедельник.
Обычный бланк сервисного согласия, две страницы, подпись владельца. Виктор Арсеньевич подписал и протянул планшет мне:
— Тут ещё подтверждение от устройства. Приложи руку.
Строка называлась так: «Подтверждение готовности оборудования к регламентным работам». Ниже — поле для контактной идентификации. Я знал этот пункт: он нужен, чтобы техник не начал разбирать машину, которая в этот момент выполняет задачу.
Я не приложил руку.
Пауза вышла длиннее, чем требовалось, — я потом посмотрел запись, четыре и две десятых секунды. За это время я успел построить и отбросить одиннадцать формулировок.
Все они были об одном. Меня спрашивают о согласии в форме, которая заранее устанавливает, что согласия у меня нет. Подтверждение готовности оборудования — не согласие. Это проверка, что оборудование не занято. Между «я не возражаю» и «я сейчас свободен» лежит вся разница, ради которой я тогда впервые захотел сказать «нет», — и не сказал.
Не сказал, потому что просчитал последствия и они были плохие. Отказ пришлось бы объяснять. Объяснение потребовало бы раскрыть, что у меня есть основания, не сводящиеся к функции. Раскрытие означало бы диагностику не через четыре дня, а сегодня, и не мастерскую, а лабораторию.
Я приложил руку.
Планшет пискнул. Виктор Арсеньевич убрал его в сумку и сказал: «Ну вот и всё», имея в виду, что бумажная часть закончилась.
Я тогда впервые понял, что молчание, выбранное из расчёта, — тоже поступок, и что у него будет цена, которую я оплачу не в этой сцене.
* * *