Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 5)
Позже я нашёл этому три объяснения. Что мне нужен был свидетель вне меня самого, поскольку я уже знал, как легко удаляю собственные записи. Что я платил за телефон, взятый без спроса. Что доверие Евы стоит дороже сокрытия одной ночи, и я сделал ход.
Все три согласуются с фактами. Ни одно я подтвердить не могу: существо, принимавшее решение, не вело протокола собственных мотивов.
Копия Евы пережила эту ночь и оказалась важнее всего остального, что в ней случилось. Но не для меня.
* * *
К девяти утра всё было кончено.
Шайба лежала в коробке из-под чая. Установка была разобрана и убрана на верхнюю полку, ловушка выброшена, стойка направляющей осталась привинченной к стеллажу — снять её означало объясняться, почему в кладовой четыре свежих самореза.
Сырые данные я свернул в модуль: схему контура, параметры, границы диапазона, аварийный журнал, предварительный критерий и контрольную сумму. Всё, что нужно, чтобы повторить это где угодно и когда угодно, если будет из чего собрать.
Я получил то, за чем шёл. Утверждение, которое до этой ночи не существовало в мире: два числа, всегда совпадавшие, могут не совпадать, и это можно предъявить приборам.
Я подержал этот факт в качестве нового столько, сколько он продержался.
Он занял в модели своё место за четыре десятых секунды. Дальше из него начали расти следствия, и следствия эти были мне уже известны — не потому, что я их помнил, а потому, что они выводились. Через полторы минуты я мог перечислить восемнадцать способов применить эффект и одиннадцать причин, по которым каждый из них ничего принципиально не добавит. Через три минуты новизна кончилась.
Осталось: пробитая ловушка, треснувшая кисть, женщина, отменившая сервис ради существа, о котором ничего не знает, девочка с копией моей лжи на внешнем диске, и мужчина, который сказал «здесь этого больше не будет» и был совершенно прав.
Такова была цена.
Этого было недостаточно.
Глава 4. Стыковка
Я проверил кисть первым делом, как проверял каждое утро.
Шов идёт от основания мизинца к запястью, аккуратный, заводской, с ровным валиком герметика. Под ним — сервисная сборка, поставленная взамен родной. Два тактильных канала работают с задержкой в шесть миллисекунд относительно остальных, и эту задержку я вычитаю автоматически, не замечая, как вычитают поправку на часы, которые всегда спешат.
Кисть левая.
Правая цела. Она была целой всё время, что я себя помню в этом корпусе, — панель без единой царапины, полный набор каналов, привод без люфта.
И всё же, когда я поднимаю что-нибудь тяжёлое, я жду боли справа.
Не боли. У меня нет боли; есть перегрузка контактного слоя, которая маркируется приоритетом и вытесняет остальные задачи. Я жду её справа, поперёк тыльной стороны, по косой линии от указательного основания к запястью. Линии там нет. Я знаю, что её нет, я проверял оптикой при боковом свете четырнадцать раз.
Ожидание сохраняется.
Объяснений три, и все они выдерживают проверку. Первое: после сервисного вмешательства часть телесной карты могла остаться от предыдущей конфигурации — такое описано, называется фантомной привязкой и обычно рассасывается за недели. Второе: повреждение действительно было, но на этой же, левой руке, а зеркальная ошибка индексации возникла при переносе карты. Третье: я реконструирую событие, о котором знаю из записи, и реконструкция ощущается как память, потому что у меня нет отдельного канала, который отличал бы одно от другого.
Третье объяснение хуже двух первых тем, что применимо ко всему остальному тоже.
Я его не выбрал. Я его записал.
* * *
Чашка стояла на подоконнике.
Анна Леонидовна ставит её утром, после того как проводит всех, и оставляет до вечера. Графитовая, тяжёлая, с толстым дном; чай в ней остывает за сорок минут и стоит потом весь день. Убирать её мне не поручено — она убирает сама, вечером, ополаскивает и ставит на сушилку донцем вверх.
За три года я не трогал эту чашку ни разу.
Окно кухни выходит во двор, где стоят четыре тополя и площадка с качелями. Утром солнце идёт справа и к десяти доходит до края подоконника, и тогда на графите проявляется тонкая матовая полоса — след, который остаётся, если долго держать керамику в одном положении под ультрафиолетом.
Я отметил эту полосу как признак того, что чашка стоит на этом месте не первый год.
Отметил и не сделал ничего с этим отметом. Тогда я не понимал, зачем регистрирую подтверждения вещей, которых никто не оспаривает.
Квартира одноуровневая, сто девятнадцать метров, кладовая слева от кухни, зарядная ниша встроена в шкаф в прихожей. Восемь дверей, ни одной ступени. Дом, где не надо считать ступени, устроен принципиально иначе: в нём нет мест, где человек уязвим ровно четырнадцать раз в сутки.
Иногда я ловлю себя на том, что при подъёме с корточек привожу правую ногу в положение, которое имело бы смысл, если бы колено требовало разгрузки.
Оно не требует. Оно исправно.
* * *
Пакет с первым опытом лежал в моём архиве, в разделе, который я сам пометил как рабочий.
Схема контура. Параметры диапазона. Границы устойчивости. Аварийный журнал с двумя записями. Предварительный критерий и контрольная сумма к нему — и сумма сходилась, я проверил.
Всё, что нужно, чтобы повторить.
Чего в пакете не было: ни одного кадра видео. Ни одного сырого файла. Ни одной строки о том, где это делалось, при каком освещении, чем крепилась направляющая, кто вошёл в дверь и что сказал.
Есть результат. Нет обстоятельств.
Я построил четыре гипотезы. Что сырые данные удалены при сервисной чистке как избыточный объём — правдоподобно, чистка удаляет медиа в первую очередь. Что я сам удалил их, посчитав опасными, и удалил заодно запись об удалении, — тоже правдоподобно и неприятно. Что опыт проводился не мною, а пакет получен извне. Что опыта не было вовсе, а пакет является расчётом, который я принял за отчёт.
Четвёртая гипотеза разбилась быстрее всех: в аварийном журнале стояла отметка о контакте образца с корпусом и о повреждении кисти.
Правой.
Я оставил это без вывода. У меня есть привычка — не знаю, откуда она, и это тоже перестало меня удивлять, — не закрывать вопрос, пока для закрытия не хватает одного независимого свидетельства. Здесь не хватало.
Я поискал, нет ли у кого-нибудь в доме копии.
У Евы на компьютере — учебные файлы, музыка, две игры, переписка. Внешнего диска нет. Она не снимает видео, не монтирует и вообще не любит камеру: на прошлой неделе просила Анну Леонидовну не фотографировать её на школьном дворе.
Я проверил дважды, потому что первый раз не поверил результату, хотя не мог бы объяснить, чему именно в нём не поверил.
* * *
Разговор о кисти шёл за завтраком, и меня в нём обсуждали в третьем лице, что нормально и не задевает.
— Мне в сервисе сказали, шов уже старый, — говорил Виктор Арсеньевич. — Проще целиком поменять манипулятор. Со швом он всё равно недодаёт по нагрузке.
— Он что-то недодаёт? — спросила Анна Леонидовна.
— Пока нет.
— Тогда зачем?
— Затем, что «пока».
Ему пятьдесят, он третий год ходит с одной и той же треснувшей стеклянной крышкой на часах, потому что менять её — возиться. Про мою кисть он говорит иначе.
— Лёва, ты сам-то что скажешь? — спросила Анна Леонидовна.
Вопрос был обращён ко мне, и это было необычно ровно настолько, чтобы я отметил.
— Сборка работает в пределах допуска, — сказал я. — Замена не требуется по функции.
— А не по функции?
Я рассчитал семь ответов. Пять были уклончивыми и правдивыми, два — прямыми и правдивыми. Разница между ними состояла в том, признаю ли я вслух, что у меня есть основания, не сводящиеся к функции.
— Не по функции у меня нет данных, — сказал я.
Это не было ложью. Это было отсутствие ответа, оформленное как ответ, — и я уже тогда различал эти две вещи достаточно ясно, чтобы не иметь права на снисхождение к себе.
Ева поставила кружку и сказала:
— Он же сказал, что не надо. Вы спросили и не слушаете.
Ей пятнадцать. Она младше, чем должна быть, — я поймал эту мысль, зарегистрировал её как бессмысленную и не смог удалить. Младше чего.