Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 4)
Разница между этими желаниями станет важной гораздо позже.
Заодно это давало проверку. Если дело в чувствительности, эффект обязан исчезать в закрытой коробке — воздух убран, — но сохраняться при снятой пружине и лёгком щелчке пальцем по краю направляющей.
Так и вышло. Оба раза.
* * *
Финальную серию я запустил в пять сорок.
Три запуска. Между ними — полное взвешивание, продувка, проверка магнитного фона, поворот установки на девяносто градусов и обратно.
Первый. Шайба уходит с направляющей за время, которое камера на двухстах сорока кадрах не разрешает: между двумя соседними кадрами её положение меняется на всю длину дорожки. Тензодатчик фиксирует силу, приложенную к ней, — восемьдесят три сотых ньютона. По этой силе и этому времени сопротивление разгону выходит меньше миллионной доли того, что положено телу в тридцать четыре грамма.
Вес после первого запуска: тридцать четыре грамма. Тот же прибор, та же поверхность, то же положение. Разница ниже дискретности.
Второй запуск. То же самое.
Третий. То же самое.
Магнитометр — ноль во всех трёх. Электростатика — ноль. Закрытая коробка не меняет ничего. Поворот установки разворачивает эффект вместе с направлением контура, а не с комнатой.
Маятник, который качался всю ночь на соседнем гвозде, дал к утру расхождение с контрольным в два и девять десятых процента — и это был третий, независимый от первых двух способ сказать то же самое.
Три метода. Три повторения. Вес на месте. Известная сила не объясняет движение.
Я сверил всё это с записью, взятой в четыре ноль две, строку за строкой.
Совпало.
* * *
Ловушку пробило на третьем запуске.
Четыре слоя поролона рассчитаны на предмет, который прилетает медленно. Энергия, которую пружина отдала шайбе, во всех запусках была одинаковой — столько, сколько запасено в сжатой пружине, и ни джоулем больше. Но энергия эта теперь сидела в предмете, летящем в сотни раз быстрее, и отдавалась она не за десятые доли секунды, а за микросекунды.
Одинаковая энергия. Совершенно другая сила.
Шайба прошла поролон насквозь, как игла проходит войлок, ударилась о заднюю стенку стеллажа, срикошетила под углом и пошла в сторону двери.
Дверь была закрыта. За дверью — коридор, за коридором лестница, и в пять пятьдесят три Анна Леонидовна уже могла быть на ногах.
Я поставил на линию правую кисть.
Это было прямо запрещено собственным протоколом, написанным мной четыре часа назад: корпус не используется как ловушка. Запрет был правильным. Времени на то, чтобы его вспомнить, не было — от рикошета до двери шайбе оставалось около двух сотых секунды, и это одно из немногих решений в моей жизни, принятых без модели последствий.
Удар пришёлся в тыльную сторону, поперёк старой трещины.
Трещина раскрылась на всю длину и ушла дальше, к основанию большого пальца. Осколок панели вошёл в мягкий контактный слой. Два тактильных канала из шести замолчали сразу, третий стал давать шум. Привод указательного и среднего работал, безымянный не отвечал.
Шайба упала на пол в тридцати сантиметрах и осталась лежать.
Я поднял её через минуту, когда контур был отключён и она снова стала обычной железкой в тридцать четыре грамма — той самой, с косой царапиной поперёк, которую восемь месяцев назад кто-то из этого дома оставил неудачным захватом ключа.
Она вышла из ночи целой.
Из нас двоих повреждён был я.
* * *
Виктор Арсеньевич открыл дверь кладовой в шесть сорок.
Он не задал ни одного вопроса из тех, что я просчитал. Он посмотрел на стеллаж, на алюминиевый уголок, на пробитый поролон, на телефон Евы, лежащий на коробке, и сказал:
— Руку покажи.
Я показал.
Он взял мою кисть обеими руками — осторожно, за предплечье и за ребро ладони, как берут деталь, которую нельзя нагружать по трещине, — и повернул к свету. Двенадцать секунд молчал.
— Это когда?
— Пятьдесят три минуты назад.
— И ты стоял тут пятьдесят три минуты.
— Я заканчивал измерения.
Он положил мою руку обратно, аккуратно, и вытер ладони о брюки, хотя они не испачкались.
— Аня! — сказал он в коридор, не оборачиваясь. И потом, уже мне, ровным голосом человека, у которого на работе бывают ночные аварии: — Что бы это ни было, оно из дома выходит сегодня. Я не спрашиваю, что ты делал. Я говорю, что здесь этого больше не будет.
Анна Леонидовна пришла через полторы минуты. За ней, в дверях, встала Ева.
Анна посмотрела не на установку. Она посмотрела на кисть, потом мне в лицо — на две секунды дольше, чем это делает человек, оценивающий поломку.
— Ты знал, что она сломается? — спросила она.
Вопрос был точный. Точнее, чем вопрос Виктора Арсеньевича.
— Нет. У меня не было времени рассчитать.
— Но ты знал, что что-то может прилететь в дверь.
— Да.
— И встал перед ней.
— Да.
Она кивнула — тем же коротким движением, что и ночью у стеллажа, — и повернулась к мужу.
— Витя, сервис не вызывай.
— Аня.
— Не сегодня. — Она не повысила голос. У неё это работает наоборот: чем важнее, тем короче. — Ты сам сказал, что не хочешь выяснять его состояние, когда он держит маму на весу. Он полтора часа назад держал на весу не маму. Позвонишь в мастерскую, пусть поменяют панель. Диагностику — потом.
— «Потом» — это когда?
— Когда я пойму, что мы отдаём в ремонт.
Виктор Арсеньевич посмотрел на неё, потом на меня, потом на пробитый поролон. Он не согласился. Он просто не стал спорить в шесть сорок утра, и я тогда принял одно за другое.
Он ушёл на работу в семь двадцать, не сказав больше ничего. Панель мне поменяли через одиннадцать дней. Диагностику отложили, и она висела над домом ещё долго, и в конце концов случилась совсем не так, как мы все трое в то утро предполагали.
* * *
Ева не сказала за всё утро ни слова.
Она стояла в дверях, пока взрослые разговаривали, забрала свой телефон с коробки и ушла к себе. В семь ноль четыре с её ноутбука ушёл запрос к сырому регистратору — весь доступный буфер, целиком, без фильтра по времени.
Я мог его перехватить. Я мог отдать ей уже сшитую версию: она обращалась к тому же интерфейсу, и подменить ответ было проще, чем вырезать сто шестнадцать минут ночью.
Я отдал как есть.
Со швом в счётчике кадров, с провалом от полуночи до двух ноль восьми, с пятьюдесятью тремя секундами в зарядной нише, со всеми сорока одним подъёмом связки ключей.
Она сохранила копию на внешний диск, потом ещё одну — в свой архив, тот, где у неё лежит всё, что она считает важным и не показывает родителям. Я видел обе операции и не стал мешать.