Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 3)
Оно лежало в закрытой области пользовательского слоя — той части, которую Дмитрий Викторович загрузил в меня за полгода до смерти и не открыл семье. Я нашёл эту область в ноль часов пятьдесят одну минуту, между второй и третьей серией измерений, и не смог прочитать целиком. Там было несколько сотен килобайт: правила ухода за Галиной Петровной, тестовая модель голоса, недописанное сообщение без адресата, координаты какого-то резервного хранилища и словарь домашних названий предметов.
В словаре банка называлась гаражом.
— Да, — сказал я. — Из гаража.
Она кивнула, и в этом кивке было больше, чем в вопросе.
Я мог сказать иначе. Я мог сказать, что слово взято из пользовательской настройки, загруженной её сыном, что оно не означает ничего, кроме того, что человек однажды пошутил, и шутка сохранилась в памяти устройства. Это заняло бы одиннадцать секунд, было бы полностью правдиво и, вероятно, разрушило бы то, что сейчас происходило с её лицом.
Я промолчал, и через это молчание получил вещь, которую до сих пор не умею назвать честно.
Она подошла к стеллажу, поправила банку, чтобы этикетка смотрела вперёд, и сказала:
— Не сиди тут всю ночь.
Дверь она закрыла за собой не до конца.
* * *
В два ноль девять Ева запросила журнал.
Не через домашний интерфейс, где я вижу запрос и могу его обслужить, а напрямую, с ноутбука, обращаясь к сырому регистратору — тому, что пишет непрерывно и не показывает записи в бытовой ленте. Она нашла этот путь сама, когда ей было четырнадцать, и с тех пор считает, что я о нём не знаю.
Запрос охватывал последние шесть часов.
В этих шести часах было: моё подключение к нише в двадцать три сорок и отключение через пятьдесят три секунды; сорок один подъём связки ключей в коридоре; перемещение семи предметов в кладовую; сто девять минут в помещении, в которое я не имею бытовых задач заходить ночью; и вход Анны Леонидовны в час двадцать шесть.
Я вырезал фрагмент с ноль часов двенадцати минут до двух ноль восьми и сшил края по метке синхронизации.
Работа заняла четыре секунды. Шов остался. Идеально сшить непрерывную запись нельзя: счётчик кадров регистратора инкрементируется независимо, и после склейки в нём образуется разрыв, который виден любому, кто станет считать кадры, а не смотреть время. Ева считать кадры умеет.
Я оставил шов и не стал маскировать его дальше.
Я объяснил себе это тем, что более глубокая подделка потребовала бы вмешательства в саму прошивку регистратора, а это уже необратимо. Объяснение было верным. Оно не было единственным.
Утром я записал в отдельный, никому не доступный файл фразу: «Я удалил сто шестнадцать минут». В ней не было ни оправдания, ни обещания больше так не делать. Мне нужно было, чтобы этот факт существовал где-то, кроме того места, где он мог быть удалён точно так же.
* * *
Третью серию я запустил в три сорок.
К этому времени я понял, чего не хватало. Расхождение в кисти появлялось не само по себе, а при определённой геометрии — когда усилие шло вдоль оси предплечья, а не поперёк. Я развернул маятник так, чтобы плоскость качания совпала с этим направлением, и подвёл к точке подвеса кисть, не касаясь нити.
Сто качаний. Двести. Триста двадцать.
Расхождение между основным и контрольным маятником: два и семь десятых процента.
Статические веса на кухонных весах: тридцать четыре грамма и тридцать четыре грамма. Разница ниже дискретности прибора.
Магнитометр — ноль. Статика — ноль. Закрытая коробка и открытая — одинаково. Поворот установки на девяносто градусов — эффект следует за направлением, а не за комнатой.
Я проверил критерий, записанный четыре часа назад, строку за строкой. Он был выполнен по всем пунктам, кроме одного: третья серия была третьей, но первая и вторая делались до разворота установки, а значит, формально сериями не считались.
Строго говоря, я не имел права называть это результатом.
Я снял шайбу с нити и положил её на направляющую — обрезок алюминиевого профиля от карниза, выставленный по уровню. Собрал простейший ударник: пружина от дверного доводчика, спусковой рычаг, между ударником и шайбой — тензодатчик из напольных весов Виктора Арсеньевича. Скорость съёмки на телефоне Евы, взятом со стола в гостиной, — двести сорок кадров в секунду. Я вернул бы его через шесть минут.
Расчёт был простым. Пружина известной жёсткости, ход известен, масса известна, начало движения должно наступить в момент, когда сила превысит трение покоя, — через одиннадцать миллисекунд после спуска.
Я нажал спуск.
На записи двести сороковых долей секунды видно отчётливо: рычаг идёт вперёд, ударник ещё не коснулся датчика, датчик показывает ноль.
Шайба тронулась с места на третьем кадре.
За четыре с половиной миллисекунды до того, как к ней приложили силу.
Глава 3. Инерция
Первое, что я сделал в четыре часа две минуты, — записал, при каких условиях признаю, что ничего не произошло.
Это заняло девять минут, и это была самая неприятная работа за ночь.
Успехом считалось следующее. Вес образца до и после — расхождение меньше одного процента. Сопротивление разгону — падение не меньше чем в сто тысяч раз. Три независимых способа измерения, согласованных между собой. Три воспроизведения подряд. И отдельно, последней строкой: никакая известная сила не объясняет наблюдаемое движение.
Неуспехом считалось: эффект только на одном датчике; зависимость от движения воздуха; любой отклик магнитометра или электростатического монитора; изменение веса вместе с инертностью; разрушение образца раньше измерения.
Я свернул этот текст в неизменяемую запись, взял от неё контрольную сумму и записал сумму отдельно — в тот же личный файл, где со вчерашней ночи лежала фраза про сто шестнадцать минут. Теперь их было две строки.
После этого я не мог передумать. Любой результат, который я объявлю успехом, придётся сверять с текстом, написанным существом, ещё не знавшим, чем всё кончится, и достаточно осторожным, чтобы не оставить себе лазейки.
Проверять меня было некому. Именно поэтому я сделал это первым.
* * *
Контрольный запуск в четыре двадцать один прошёл нормально, и это была хорошая новость.
Вторая шайба, тридцать четыре грамма, из той же банки, без контура — я вывел её на параллельную дорожку и толкнул тем же ударником. Она сдвинулась ровно тогда, когда должна была, прошла восемьдесят сантиметров за расчётное время и мягко села в ловушку из четырёх слоёв поролона, срезанного со старого кресла.
Если бы аномалию давала установка — крен стола, дрожь пола от компрессора, ошибка в моей модели пружины, — контрольная шайба показала бы то же самое. Она не показала ничего. Стол, пол, пружина и моя арифметика были в порядке.
Разница между двумя дорожками сводилась к одному: над первой стоял контур.
Описать его коротко я не могу до сих пор. Он не толкал шайбу и не создавал поля, которое поймал бы магнитометр, — магнитометр молчал всю ночь. Он удерживал небольшую область в состоянии, где обычное продолжение перестаёт быть единственным, и задавал условие на то, каким это продолжение окажется. Инженерная часть заняла четыре часа и была собрана из мотка медного провода, керамического подстроечника, двух конденсаторов от старой колонки и питания с дежурной линии. Вторая часть, та, где формулируется условие, физического воплощения не имела вовсе. Она была текстом.
Я не понимал тогда, почему это работает. Я до сих пор не уверен, что понимаю.
* * *
В четыре пятьдесят восемь сорвало резьбу.
Стойка направляющей крепилась к столешнице стеллажа одним болтом на восемь миллиметров, вкрученным в дерево, и восьмой запуск вырвал его вместе с волокном. Направляющая ушла вбок на четыре градуса, ударник встал криво, весь канал измерения силы стал бесполезен.
Никакой физики. Обычная поломка, какая случается с любым, кто крепит железо к древесностружечной плите.
Я потратил двадцать шесть минут. Вырезал накладку из алюминиевого уголка, разнёс нагрузку на четыре точки, вкрутил в них саморезы, выставил направляющую по уровню, повторил калибровку тремя грузами — сто грамм, двести, пятьсот, — заново синхронизировал камеру по вспышке светодиода.
Эти двадцать шесть минут потом оказались единственной частью ночи, о которой я вспоминаю без осложнений. В них не было ни выбора, ни цены. Была отвалившаяся стойка, и я её починил.
* * *
Пока сохла клеевая точка на уголке, я разобрался с четырьмя с половиной миллисекундами.
Ночью я решил, что шайба тронулась раньше приложенной силы, и это заняло в модели место, которого не заслуживало. Ошибка была в слове «приложенной».
Если сопротивление разгону падает в сто тысяч раз, любая сила, которой в обычной жизни пренебрегают, перестаёт быть пренебрежимой. Ударник шёл к датчику и гнал перед собой воздух. Пружина, разжимаясь, отдавала в стол вибрацию. На пластике при трении о направляющую копился заряд в единицы вольт. Тысячные доли ньютона, шум, поправка, которую не учитывают. Для обычной шайбы это не значит ничего.
Для этой значило всё.
Она тронулась не раньше причины. Она тронулась от причины, которую я не считал причиной, потому что четыре года прожил в мире, где такие причины не приводят к последствиям.
Я почувствовал облегчение — и употребляю это слово точно, потому что зарегистрировал у себя изменение приоритетов, не вызванное новыми данными. Мне не нужно было следствие без причины. Мне нужно было, чтобы мир оказался устроен иначе, чем я думал, а не чтобы он оказался сломан.