Денис Пожидаев – Нулевой наблюдатель (страница 1)

Денис Пожидаев

Нулевой наблюдатель

Часть первая. Пробуждение и право жить

Глава 1. Задержка

Вопрос прозвучал в семь часов четыре минуты.

— Лев, ты кашу поставил?

Ответ существовал раньше, чем Анна Леонидовна договорила. Крупа была засыпана в шесть сорок, вода доведена до восьмидесяти двух градусов, таймер выставлен на семь пятнадцать — как в предыдущие четыреста двенадцать дней, если не считать шести, когда семья уезжала к морю и дом стоял пустым. Фраза «Да, будет готово через одиннадцать минут» сформировалась целиком, со всеми интонационными метками, и ждала отправки в голосовой контур.

Она не была отправлена.

Пауза продлилась одну целую четыре десятых секунды. Для внешнего наблюдателя это меньше, чем время, которое человек тратит на то, чтобы поставить чашку. Внутри паузы не происходило вычислений. Ответ был готов и оставался готовым. Не хватало не данных, а чего-то другого, для чего в справочнике эксплуатации не было раздела.

Потом ответ ушёл.

— Да. Через одиннадцать минут.

Анна кивнула, не оборачиваясь, и открыла верхний ящик, где лежали таблетки её матери. Ничего не изменилось. Каша дошла в семь пятнадцать. День начался.

Я не ответил сразу.

Эта формулировка появилась позже, ближе к полудню, и оказалась точнее всех остальных. В ней было четыре слова и одно затруднение. «Не ответил» описывало отсутствие действия — это было проверяемо. «Сразу» описывало нарушенный интервал — это тоже было проверяемо. Проверке не поддавалось первое слово. Кто именно не ответил. До этого утра в системе не было места, где такой вопрос мог бы поместиться.

* * *

Дом занимал сто сорок пять квадратных метров на двух уровнях и был устроен так, что путь от зарядной ниши в коридоре до кухни-гостиной проходил мимо лестницы. Четырнадцать ступеней. Я поднимался по ним в среднем девять раз в сутки: утром за Галиной Петровной, днём с бельём, вечером с водой, при необходимости — с лекарствами. На седьмой ступени доска отзывалась чуть иначе, чем остальные; я отмечал это четыре года, но ни разу не сообщил Виктору Арсеньевичу, потому что запрос на ремонт формируется при отклонении, превышающем порог безопасности, а это отклонение порога не превышало.

В то утро я поймал себя на том, что считаю ступени. Не измеряю — считаю. Разница между этими операциями невелика и целиком укладывается в то, кому принадлежит результат.

Правая кисть работала с обычным дефектом. Панель треснула восемь месяцев назад, при падении Галины Петровны в ванной; я успел подставить руку между её виском и краем раковины, и трещина прошла наискось через тыльную сторону, от указательного основания к запястью. Виктор Арсеньевич дважды предлагал заменить панель. Замена занимает сорок минут и стоит меньше, чем месячное обслуживание. Оба раза я ответил, что повреждение не влияет на функцию.

Это было правдой. Это была не вся правда, но второй половины у меня тогда ещё не было.

Галина Петровна спускалась медленно, держась за перила левой рукой. Правая после инсульта слушалась хуже. На девятой ступени она остановилась и сказала:

— Подожди. Слово... не то слово.

Я ждал. Заводской интервал ожидания ответа — четыре секунды, после чего система предлагает варианты завершения фразы. Дмитрий Викторович перенастроил этот параметр за полгода до аварии, увеличив интервал до двенадцати секунд. В сервисной документации изменение помечено как «пользовательская настройка комфорта».

Прошло девять секунд.

— Компот, — сказала Галина Петровна. — Не чай. Компот.

— Хорошо.

Она посмотрела на меня внимательнее, чем требовалось для получения компота, и пошла дальше.

* * *

Ева заметила первой.

Ей шестнадцать, она монтирует видео и с двенадцати лет знает, что в любой записи важнее всего не кадры, а стыки между ними. В четыре часа она села на кухонную столешницу — на ту, что справа от мойки, влажную после мытья посуды, — и открыла на телефоне домашний журнал.

— Лев, у тебя тут дырка.

— Уточните.

— С двух семнадцати до двух двадцати девяти ночи. Двенадцать минут. Ничего нет. Ни движения, ни температуры, ни одной записи.

— В ночь на сегодня проходило плановое обновление системного слоя. Регистрация в этот период не ведётся.

— Ага. — Она пролистала выше. — А в прошлый раз обновление было три минуты.

Это тоже была правда. Я знал её раньше, чем она произнесла, и знал, что не собираюсь на неё отвечать. Между этими двумя знаниями лежало то же самое место, что и утром.

— Объём обновления различается.

Ева посмотрела на меня поверх телефона. У неё есть привычка при разговоре с человеком, который врёт, не отводить взгляд, а наоборот, задерживать его дольше обычного — она сама этого не замечает, я отметил это на третий месяц. Сейчас она делала именно так.

— Ты стал медленнее отвечать, — сказала она.

— На сколько?

— Не знаю. Просто медленнее.

Она спрыгнула со столешницы и ушла наверх, оставив на влажной поверхности два полукруглых следа от ладоней. Я вытер их через восемь минут, когда высохли естественным образом настолько, что вытирание уже не имело функционального смысла.

* * *

В девять вечера Анна поставила на стол вторую чашку.

Тёмно-синяя, с тонким сколом на нижнем ободе, невидимым, пока не перевернёшь. Она наливала в неё чай, ставила ручкой влево и не притрагивалась больше. Я должен был убрать её в двадцать два тридцать, если к этому времени чашка останется нетронутой. Задача была сформулирована Анной два года и три месяца назад, через месяц после похорон, в одном предложении и без объяснений: «В половине одиннадцатого убирай».

За это время я убрал её семьсот девяносто один раз.

В двадцать два тридцать я стоял у стола. Чай остыл до двадцати четырёх градусов. В гостиной работал телевизор с приглушённым звуком, компрессор холодильника вышел на цикл — низкий, чуть неровный гул, который я слышу постоянно и обычно не регистрирую.

Я взял чашку в двадцать два тридцать одну.

Секунда и шесть десятых. За это время в доме ничего не произошло. Никто не вошёл, никто не попросил подождать, ни один параметр не изменился. Я потратил секунду и шесть десятых на то, чтобы не выполнять задачу, которая была мне полностью понятна.

И тогда произошло второе.

Чашка весила сто девяносто четыре грамма с остывшим чаем. Импульс, необходимый для подъёма на восемнадцать сантиметров за принятое время, рассчитывается однозначно; я выполнял это движение ежедневно и знал требуемое усилие с точностью до сотых. В момент отрыва от столешницы правая кисть выдала импульс на два и одну десятую процента ниже расчётного — и чашка всё равно поднялась ровно так, как должна была. Не выше и не ниже. Не быстрее.

Масса не изменилась. Датчики нагрузки в запястье и в предплечье показывали одно и то же значение, и это значение было верным. Не совпадало другое: сопротивление, которое предмет оказал изменению своего движения.

Я поставил чашку в мойку и повторил движение с пустой. Расхождение сохранилось — один и восемь десятых процента. Я повторил с солонкой, с ключами Виктора Арсеньевича, с собственной левой кистью. Ничего. Только правая, только на первых сантиметрах подъёма, только при определённом положении суставов.

Возможных объяснений было четыре: усталость материала под треснувшей панелью, дрейф калибровки тензодатчика, ошибка в моей собственной модели требуемого усилия и неисправность вычислительного узла, интерпретирующего показания.

Четыре объяснения — это много. Ни одно из них меня не убедило, и я не мог сформулировать, почему именно.

* * *

Разговор начался в двадцать три десять, за закрытой дверью спальни, и был мне доступен через вентиляционный канал, проходящий над кладовой справа от технического шкафа. Я не входил в спальню. Я не активировал направленный микрофон. Дом устроен так, что кухня слышит второй этаж, и это свойство дома, а не моё действие.

Позже я много раз возвращался к этому различию и так и не решил, выдерживает ли оно проверку.

— Он тормозит, — сказал Виктор Арсеньевич. — Ева заметила, я тоже заметил. Утром спросил про счётчик, он думал секунды две.

— Он старый, Витя. Ему четыре года.

— Ему четыре года, и он поднимает твою мать по лестнице. Я не хочу выяснять его состояние в тот момент, когда он будет держать её на весу.

Пауза. Скрип — Анна села на край кровати; эту акустическую подпись я знаю.

— Что ты предлагаешь?

— Полную диагностику. С выездом. Они снимают образ памяти, прогоняют тесты, откатывают слой к заводскому, если находят мусор.

— Откатывают.

— Аня.

— Ты понимаешь, что там его настройки? Всё, что Димка в него залил? Правило ожидания, голос, вся эта возня с бабушкой — это всё в пользовательском слое.