Денис Огнеяр – Илирия. Связанные тенью. Книга 1 (страница 3)

Катерина выглядела тихой и неприметной, почти незаметной среди остальных. Но стоило ей заговорить, как становилось ясно – перед тобой настоящий разум, хрупкий, но глубокий. Она читала взахлёб, всегда таскала с собой потрёпанную книгу, как будто пряталась за ней от мира. На вечерах она не смеялась громко, не вступала в шумные обсуждения, но, если кто-то начинал разговор по-настоящему важный, Катя вступала точно, метко, без лишнего пафоса. Её уважали. А ещё у неё была привычка уединяться в библиотеке на втором этаже – там, где старые, забытые тома пахли пылью и манили своей таинственностью.

Костян был любимцем всех. Его энергия, шутки, выдумки – это был настоящий живой двигатель. Он мог с утра бегать по коридорам, потом вести разминку для младших, а вечером рассказывать такие байки, что половина ребят не могла уснуть, представляя оборотней в кладовке или привидений в подвале. Костя был тем, кто сглаживал конфликты, смеялся первым, дрался последним. Он умел дружить и чувствовать момент, когда лучше промолчать.

Марк… Марк был другим. Он не лез за словом в карман, мог врезать за косой взгляд, а еще любил покурить сигареты за углом кухни, думая, что никто не замечает. Многие побаивались его. Но за грубостью и бравадой те, кто знал его ближе, чувствовали другое – в нём кипело что-то неутихшее, вечное. Иногда он просто исчезал: уходил в лес, на задворки, на крышу и сидел там молча, словно пытался что-то вспомнить, вырвать из себя. Его никто ни о чем не спрашивал, потому что Марк не любил вопросы.

А Кирилл… Кирилл был один. Всегда. Он жил в комнате с Марком и Костей, но почти не разговаривал. Он редко выходил во двор, часто подолгу смотрел в окно. Его мучили сны, о которых он не говорил. В последнее время ночью он стал вскакивать в холодном поту, с зажатыми кулаками и диким взглядом, а утром снова был как тень.

Его не понимали и не особо старались. Почти никто не общался с ним по-настоящему. Он мог целыми днями молчать, рисовать что-то в блокноте или смотреть в окно, пытаясь найти в ветвях деревьев ответы. Воспитатели давно махнули на него рукой; он тихий, спокойный, и это всех вполне устраивало. Ребята сторонились его и шептались за спиной. Марк откровенно задирал его.

– Эй, Кощей, опять привидение увидел? – смеялся он, проходя мимо. – Ты чего как зомби, живой вообще?

Он нёсся на него, как на раздражающий глюк в системе. Как будто Кирилл просто не имел права быть таким. Марк обзывался, толкал его в коридоре, прятал его тетради, а однажды даже выбросил тёмный, вырезанный из бумаги силуэт, который Кирилл вырезал почти всю ночь.

– Бред какой-то, – бросил Марк. – Тебе бы в психушку.

Кирилл никогда не отвечал. Он просто смотрел. Долго. Пронзительно. Он видел в Марке то, что сам Марк не хотел замечать.

Костя пытался пару раз усмирить напряжение:

– Хватит, Марик, ну серьёзно, оставь уже пацана. Он же нам ничего плохого не делает.

Но Марк отмахивался:

– Он просто бесит. Своим молчанием. Своим взглядом. Всем.

Катерина держалась от всего этого в стороне. Она не вмешивалась, но однажды оставила у Кирилла под подушкой маленькую записку: «Ты не один». Подписи не было. Но Кирилл знал, от кого она.

Элис… Она защищала. По-своему. Не словами – делами. Могла резко встать между ними, крикнуть Марку в лицо:

– Отвали, ясно? Он наш. Хоть и странный. Но наш, детдомовский!

Марк тогда буркнул что-то и ушёл, хлопнув дверью.

У Марка было явное презрение к Кириллу. Оно было в каждом взгляде, в каждом фыркнутом смешке, в каждом «да он чокнутый». Между ними была огромная пропасть.

Больше двенадцати лет они прожили в детском доме. Скоро ребята разъедутся кто куда. Но пока они жили в одном доме. Между собой они хоть плотно и не дружили, но связь меж ними была: пятеро ребят, пять разных миров и одна давно забытая история…

Ночь опустилась на дом незаметно, как всегда, тихо, крадясь. За окнами всё стихло: даже деревья затаили дыхание, лишь редкий ветер шелестел листвой. В комнате было душно, старая батарея гудела, как улей, и даже сквозняк из приоткрытого окна не спасал. Кирилл лежал с закрытыми глазами, стараясь не дышать глубоко, внутри всё сжималось, ощущение присутствия кого-то или чего-то не покидало его.

Когда тьма забрала его в сон, он сразу оказался среди деревьев. Это был тот самый лес, в котором он никогда не чувствовал себя живым. Под ногами трещали сухие ветки, но эхо этих звуков не достигало ушей. Всё, как и прежде, было приглушённым, искаженным. Воздух был плотный, вязкий, с привкусом гнили и чего-то железного. Он знал этот запах. Хотя не мог вспомнить откуда.

Он шагал вперёд, почти на ощупь. Сначала осторожно, потом быстрее, тёмные силуэты деревьев то приближались, то отступали, как будто жили своей жизнью, наблюдая за ним. Он хотел выбраться, но, сколько бы ни шёл, вновь и вновь оказывался у той самой ели – высокой, с толстыми сучьями. Она была словно живая, у корней виднеслось что-то чёрное, сгоревшее, и на этом пепле – следы. Детские следы. Он замер, сердце колотилось в груди, как загнанная птица.

Внезапно за спиной послышался крик. Детский, пронзительный, разрывающий. Кирилл оглянулся, и всё исчезло. Он стоял в пустоте. Ни деревьев, ни крика. Только тишина и одиночество. И вдруг – голос. Тихий, почти ласковый, шепчущий прямо в ухо: «Они забыли. Но ты нет. Ты помнишь. Ты видел. Не притворяйся…».

Он закричал, но собственного голоса не услышал. А затем проснулся.

Кирилл резко сел на кровати, едва не ударившись головой о стену. Дыхание было сбивчивым, грудь вздымалась тяжело, словно он только что пробежал марафон. Всё тело покрылось потом, пальцы дрожали. Он провёл рукой по лицу, оно было мокрым, но не от слёз. Он давно не плакал.

Он опустил ноги на пол, коснулся холодных досок и закрыл лицо ладонями. Он больше не был уверен, где заканчивается сон и начинается реальность. Всё перепуталось. Фразы, образы, вспышки – они приходили не только во сне. И что-то внутри него подсказывало: это не просто фантазии. Это – его память. Его жизнь. Или её обломки.

Кирилл вышел из комнаты босиком, тихо прикрыв за собой скрипучую дверь. Коридор был тёмным, лишь тусклая лампа у лестницы мерцала. Он знал каждый скрип половиц, каждый изгиб этих стен. Этот дом был клеткой, и в ней он знал каждую решётку, но сейчас, казалось, что стены будто сдвинулись. Что-то было не так. Всё казалось чужим.

Он прошёл к умывальнику. Вода из крана текла слабо, с металлическим звуком. Он подставил руки, брызнул в лицо, пытаясь прогнать остатки сна, но ощущение тревоги не исчезало. В отражении тусклого зеркала он не сразу узнал себя. Щёки впали, глаза потемнели, взгляд стал чужим, почти волчьим. Он провёл пальцами по коже – живой. Однако внутри всё было не так.

«Ты помнишь», – снова прошептал голос где-то в глубине сознания.

Он опёрся на раковину, стиснув зубы. Почему именно сейчас? Почему именно он?

Ему хотелось поговорить с кем-то. Не для того, чтобы его пожалели – этого он ненавидел, – а просто, чтобы кто-то выслушал и подтвердил, что он не сходит с ума. Он хотел верить, что это не безумие, а правда. Частицы правды, забытой, вытесненной. Но где искать подтверждение, если сам себе не веришь?

Он знал, что Костя его не поймёт. Тот всегда был уравновешенным – почти как взрослый. Катерина может быть прислушается. Она умная, всё замечает. А Элис… Нет, ей сейчас не до этого. Он видел, как она ускользает по вечерам, как смотрит в телефон с тревогой и нетерпением. В её жизни что-то происходит, но никто не спрашивает. Марк… Его вспыльчивость и агрессивность ни к чему хорошему не приведет, его лучше не трогать лишний раз. Но всё равно ему нужно было попробовать. Он не мог больше оставаться один на один с этим.

Кирилл вернулся в спальню и лег, не прикрываясь одеялом. Потолок казался ближе, чем обычно. Он смотрел на трещину, которая тянулась от лампочки к стене и вдруг понял: она напоминает линию, изломанную, как путь на старой карте. Как будто кто-то пытался что-то нарисовать, но руки дрожали.

Он снова закрыл глаза. Вспышка. Чей-то окрик. Взвизг тормозов. Шум. Плач ребёнка. Его собственный голос, захлёбывающийся от крика: «Мне страшно». Он сразу же открыл глаза, и всё исчезло.

Кирилл не спал до самого утра. Каждый раз, как только глаза закрывались, его тянуло туда – в лес, к голосу, который шептал прямо в ухо и знал его лучше, чем он сам. И всё это было не просто сном. У него не было доказательств, но он знал, что был там. Он видел и помнил это.

Утром детский дом жил своей привычной жизнью. Гул голосов в столовой, звон посуды, ворчание дежурной, которая третий день жаловалась на спину и то, что никто ничего за собой не убирает. Кирилл сидел в углу, ковыряя ложкой манную кашу, в которой не было ни вкуса, ни смысла. Рядом сидел Марк, подперев щеку рукой. Он хмуро зевал и смотрел куда-то в окно, где дождь лениво скреб стекло.

– Ты чего такой? – спросил он, не поворачивая головы.

Кирилл молчал. Он и не ожидал, что Марк заговорит первым. Обычно тот либо подкалывал, либо молчал, если не было публики.

– Говорю, сдох что ли ночью? – повторил Марк чуть громче, ткнув его в бок локтем.

– Не спал, – тихо ответил Кирилл.

Марк фыркнул и ухмыльнулся:

– Ну, тебе-то это не в новинку. Ты у нас как привидение. Спишь наяву и живёшь во сне.