Денис Огнеяр – Илирия. Связанные тенью. Книга 1 (страница 2)

Оно не имело формы. Его невозможно было увидеть, только почувствовать. Оно проявлялось в грохоте, будто где-то позади рушились скалы, и в реве, что взрывал пространство, от которого дрожали лёгкие и лопались перепонки. Это было не просто существо – это было древнее зло, слишком старое, чтобы его можно было понять, и слишком голодное, чтобы его можно было остановить. Всё, к чему оно приближалось, умирало: листья опадали, деревья ссыхались, мох чернел и рассыпался в прах.

Каждый ребёнок чувствовал: если он один, – оно достигнет его. Страх превращался в ледяную пустоту, мысли путались, всё тело било дрожью. И вот – на изломе, на краю этой невыносимой бури, они увидели друг друга. Один выбрался из кустов, задыхаясь от бега. Другой вывалился на тропу, весь в грязи. Кто-то просто встал из-за поваленного дерева, не понимая, как сюда попал. Все – дрожащие, молчащие, чужие и странно знакомые.

Они встали близко – пятеро. Ни одного слова. Только взгляды. И тогда что-то произошло.

Воздух вокруг задрожал, посветлел. Из-под ног, из самой земли, поднялся мягкий, пульсирующий свет. Он окутал детей, словно ткань, растянулся вверх и сомкнулся над ними. Купол. Полупрозрачный, живой, трепещущий, будто дышал. Его стены медленно мерцали, отражая красную луну и шевеля листву. Тогда тьма отступила. Она завыла беззвучно, сжалась, словно испугалась. Лес замер, затаив дыхание. Шёпот не исчез: «Илирия… Илирия… Илирия…».

Теперь он звучал ещё ближе, будто был уже не снаружи, а внутри них. Он звал. Или предупреждал. Или вспоминал. Никто из них не понимал. Но каждый чувствовал: вместе они другие. Внутри купола было тепло, тихо и безопасно.

Они стояли в кругу, забывшие всё и нашедшие друг друга. Их память всё ещё была пуста. Но в груди – там, где билось детское сердце, – поселилось новое знание: они связаны. Неразрывно. Тьма тоже это знала.

Лес молчал. Купол давно исчез, словно растворился вместе с тревожным шёпотом. Тьма отступила, оставив после себя только мёртвый мох и сухую листву. А в самой чаще, среди искривлённых стволов и увядших папоротников, лежали пятеро – вповалку, без сознания, почти не дыша.

Их обнаружили случайно – поисковая группа, отправленная на третий день после исчезновения местной школьницы. Волонтёры прочёсывали лес вдоль старой просеки, когда наткнулись на странный круг выжженной земли, а в центре – детей.

– Боже… их пятеро! Эй! Живы? – закричал лейтенант Ковалёв, бросаясь к ближайшему телу.

– Они дышат! Один шевельнулся! Зови скорую!

Оцепление выставили немедленно. Приехали врачи, МЧС, милиция. Детей доставили в районную больницу Калуги. Они были обезвожены, но без серьёзных травм. Ни царапин, ни ушибов – только следы сильнейшего физического и эмоционального истощения.

Первые сутки никто из них не очнулся. А когда открыли глаза, не сказали ни слова. Не плакали, не звали маму, не спрашивали, где они. Только смотрели, молча и широко, будто сквозь людей, через стены, дальше.

В кабинете следователя Литвиновой стояло тревожное молчание. На столе – распечатки фото. На мониторе – кадры с камер, досье, отчёты.

– Вы уверены, что ни один из них не в базе пропавших? – спросила она, откидываясь на спинку кресла.

– Проверили трижды, – устало ответил оперативник в форме. – Ни по Калужской, ни по соседним областям. Ни по ДНК, ни по отпечаткам. Нет ни заявлений, ни ориентировок. Ноль.

– И документы? Никаких следов, кто их привёл туда, как они туда попали?

– Мы обошли всю округу. Ближайшая деревня – в 15 километрах. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Камер нет. Машины – ни одной. Следов – только их. Но, кажется, они шли с разных направлений. Будто случайно собрались в одной точке.

– Это не может быть случайностью, – тихо сказала Литвинова. – Пятеро детей. Один возраст. Один день. Один лес. И ни одной зацепки.

Спустя две недели, по постановлению суда и ввиду невозможности идентификации, детей определили в детский дом №7. Им дали имена: Алиса Ларионова, Марк Якушин, Екатерина Иванова, Константин Серов и Кирилл Данчевский, все примерно 2005 года рождения. Документы оформили как "Найденные в Калужской области, личности не установлены".

Воспитатели старались быть ласковыми, дети были тихими и послушными. Не было ни истерик, ни капризов. Иногда они просто сидели, глядя в окно, иногда рисовали странные узоры. Никогда не разговаривали друг с другом при взрослых. Но как только оставались одни – садились в круг и всегда в тишине. Только глаза встречались. Только тень улыбки – лёгкая, как дуновение. Словно каждый знал больше, чем говорил. Словно ждали. Или вспоминали. В их ушах до сих пор стоял тот самый шепот: «Илирия».

Глава 1 Дом, где плачут дети

Там, где нет колыбельных, дети учатся молчать раньше, чем говорить.

Детский дом стоял на окраине города, где лес подступал вплотную к забору, а окна глядели на заросшие кустарником поля. Здание было выстроено еще в 60-х – тяжёлые бетонные стены, длинные коридоры, высокие потолки и скрипучие лестницы. Теперь здесь жили дети, от которых отказались, которых забыли или которых просто не смогли найти.

Каждое утро в доме начиналось одинаково – с резкого оглушительного звонка. Он раздавался в 7:00, будя сонный корпус. Кто-то вставал сразу, натренированный режимом. Кто-то поворачивался на другой бок, уткнувшись в прохладную подушку, пока воспитатель не заходил в спальню и не отдёргивал занавеску с тяжёлым раздражённым вздохом.

Спальни – длинные, узкие комнаты на пять человек. В них ряды металлических кроватей с облупившейся белой краской. Матрасы тонкие, пружины чувствуются даже через покрывало. У каждой кровати стоит тумбочка, у кого из детей с рисунками, вырезанными из журналов, у кого пустая. На стенах виднеется облупившаяся краска. Она когда-то была голубой, но теперь выглядит мрачной и серой, с разводами сырости и мелкими трещинами, похожими на сосуды. В углу – старая батарея, гудящая зимой и молчащая летом. Из-за неё пахнет ржавчиной и чем-то горьким.

Утренний туалет – целая хореография. Душевые – общие, плитка скользкая, вода – чаще холодная, чем тёплая. Дети толкаются, кто-то прячется за занавеской, кто-то просто стоит под струёй, уставившись в пол. Зубная паста – одна на всех. Полотенца – одинаковые, серые от частых стирок, с чужими именами, вышитыми нитками.

Завтрак проходит в столовой на первом этаже. Дети сидят за столами с облезшими пластиковыми скатертями, на которых всегда остаются липкие пятна от вчерашнего компота. Еда обычная: каши, серые пюре, резиновые котлеты. Кухонные тётки с раздраженными лицами выкрикивают фамилии, ставят тарелки с грохотом, без взгляда в глаза. Иногда – редкое чудо: сахар в чае. Иногда – тонкая долька мандарина на Новый год, с облупленной шкуркой.

День дробится на уроки и занятия. Комната с пластмассовыми игрушками и тусклым светом является игровой. В ней можно увидеть старые куклы со стертыми лицами, машинки без колёс, книжки с заклеенными страницами. Здесь дети рисуют. Чаще всего – дома. Не этот, другой. Такой, какого у них никогда не было.

Уроки проходят в маленьком классе с перекошенной доской и запахом мела. Учителя – усталые женщины, которые смотрят сквозь детей. Они говорят правильные вещи про развитие, социализацию, грамотность. Дети же смотрят в окно. Там – деревья, небо, ветер. Свобода.

В коридорах детского дома бывает как тихо, так и громко. Зачастую это внезапный взрыв детского смеха, а иногда и плач. Особо детей никто не утешает. Воспитатели делают вид, что не слышат. Это не злость, а усталость – хроническая, вязкая, как пыль в углах.

Вечером – телевизор. Старый, с пультом, перемотанным скотчем. Показывает что угодно: новости, мультфильмы, мыльные оперы. Для детей это – портал. Они сидят в полумраке, смотрят, не мигая, боясь, что, если моргнут, экран исчезнет, и снова останется лишь пустота.

Перед сном по дому ходит медсестра. Она заходит, проверяет, кто выпил таблетки. У некоторых – страхи, у кого-то – эпилепсия, у кого-то – просто тревожность, с которой сложно справиться. Она молчит. Только заглядывает в глаза – быстро, поверхностно, и исчезает.

После наступает тишина. В спальнях слышно дыхание, всхлипы, шорох одеял. Кто-то молится. Кто-то зовёт маму. Кто-то просто лежит, глядя в потолок, ожидая, что в темноте появится что-то знакомое.

И вот тогда, когда дом уже спит, в сердце ночи, пятеро детей – те, кто пришли из леса, – просыпаются. Бывает, что это происходит одновременно, а бывает и по одному. Каждый из них слышит во сне тот же самый шёпот: «Илирия… Илирия…».

С тех пор прошло уже много лет. Всё стало почти привычным, рутинным, хоть и немного по-своему странным. Каждому из ребят было уже почти по восемнадцать – возраст, когда взрослость дышит в затылок, а за спиной нет ничего, кроме расплывчатых теней. Никто из них не помнил, как попал в детский дом, словно эти страницы были выдраны из книги. Память начиналась здесь, среди облупленных стен и скрипучих коек.

Алиса, которую друзья чаще звали Элис, за это время превратилась в яркую, живую искру, от которой всё вокруг начинало гореть. Она была душой компании, но вовсе не в манере Костяна, а вела всех за собой – в приключения, в спонтанные идеи, в побеги за ворота интерната просто посмотреть на закат. Смелая и дерзкая, она не боялась ни воспитателей, ни будущего. Её упрямство иногда раздражало, но никто не мог отрицать тот факт, что с Элис было интересно, а ещё она всегда заступалась за слабых, особенно за Кирилла.