Денис Огнеяр – Илирия. Связанные тенью. Книга 1 (страница 23)

Они остановились. Никто не решался подойти первым. Воздух здесь был гуще и плотнее. Вдали каркнула ворона. Старуха прищурилась, перевела взгляд с одного на другого, останавливаясь на Кирилле чуть дольше, чем на остальных. Он не отвёл глаз.

– В Никитское стало быть? – её голос был хриплый, низкий. – По собственной воле туда?

– Машина сломалась, – отозвался Костя, делая шаг ближе. – Мы просто хотим дойти, может, найти связь. Вы не знаете, есть ли тут где-то магазин, люди?

Старуха рассмеялась беззубым ртом, в её смехе было что-то очень пугающее.

– Люди… – повторила она, качая головой. – Тут остались только кости от людей. А те, кто живёт – не зовутся по имени. Не теперь.

Элис напряглась. Марк отступил на шаг, качая головой.

– Бабушка, вы что-то путаете. Мы просто проезжие, никто вам зла не желает.

– Зла мне бояться нечего, – отрезала она. – Вы не мне его несёте.

Катя осторожно подошла ближе. На её лице читалась вежливая тревога, но голос остался ровным:

– Мы ищем место. Там… давно что-то произошло.

Старуха чуть привстала, опершись на сучковатую палку, стоявшую у лавки. На её ногах были стоптанные валенки, покрытые серой пылью, как будто она шла по золе. Глаза – тусклые, но живые, с тем внутренним светом, от которого хочется отступить на шаг назад. Она посмотрела в сторону дороги, по которой они пришли, потом снова на ребят.

– Куры туда не несутся, – сказала она глухо. – Сколько лет и ни одна туда яйцо не снесла. А зверь тот край стороной обходит. Птиц вовсе не слыхать. Только тень летает, да и та без крика.

– Вы о Никитском? – осторожно спросила Катя. – Разве оно не жилое?

– Люди есть, – кивнула старуха. – Да не живут. Телом – тут, а душой… под корнями. Там ведь земля не принимает. Всё, что на ней, гниёт быстро. И дома, и мысли, и даже время.

Марк с досадой выдохнул, но не стал перебивать. Костя лишь сжал зубы, а Элис, вдруг странно замерев, чуть склонила голову, прислушиваясь к тому, что старуха не договаривала.

– Лес тот шепчет страшные вещи, – продолжила она. – Не каждый его слышит, но кто с ним заговорит – потом сам себя не узнаёт. Вроде как ты, вроде всё так… да только не ты это уже.

– Много лет назад… был день, – сказала она тише, почти для себя. – Ночь выла, как раненая. Тогда кто-то ножом по чреву неба провёл. В лесу огонь был – не красный, не жёлтый, а белый, как кость. Потом всё стихло.

Она замолчала. Веки её дрогнули. Марк сжал кулак.

– Что именно произошло?

Старуха вдруг замолчала, склонила голову набок и задумалась. На мгновение показалось, что она и вовсе забыла про них, её веки дрожали, дыхание стало поверхностным. Лишь спустя несколько мгновений, медленно подняв взгляд, она уставилась на Катю.

– Пятеро вас, – произнесла она тихо, но так, что ни одно слово не затерялось. – Пять дорог. И в каждом – пульс не людской.

Катя отступила на полшага, её рука сама собой вжалась в грудь.

– С огнём в крови вы, с замком в спине, – продолжала старуха, переводя взгляд на Кирилла. – Как соберётесь, так и откроете. А то, что дремлет – проснётся.

Повисла гробовая тишина. Даже лес, казалось, замер.

– Что откроем? – хрипло спросил Костя, но ответа не последовало.

Старуха словно не слышала. Она снова отвернулась, смотрела в землю перед собой, как будто всё сказанное уже давно не имело к ним отношения.

– Мы… не понимаем, – Элис попыталась заговорить, но голос её дрожал. – Что вы имеете в виду?

– Замки бывают не только на дверях, – глухо произнесла бабка, не глядя. – И ключ – не всегда железо. Бывает слово, бывает кровь. А бывает… вы сами. Как ключ, вложенный в ладонь тьмы. Не знающий, что он ключ.

Кирилл смотрел на неё неподвижно. В его зрачках отразилось дрожащее серое небо.

– И что будет, если… откроем?

Старуха усмехнулась, но в этой усмешке не было радости – только знание и очень древнее.

– То, что ждёт, когда вас станет пятеро. Не трое. Не четверо. Пятеро. Всё сложится. Всё щёлкнет. Ночь пойдёт по корням до самого сердца.

Она замолчала.

Марк шумно выдохнул.

– Вот и сказочке конец, – буркнул он. – И поехали мы обратно в город, чтобы срочно записаться к психотерапевту. Все вместе.

– Марк, – резко сказала Катя. – Замолчи.

Элис перевела взгляд на Кирилла, затем на Костю. Тот сжал губы, нервно глядя в ту сторону, где они оставили машину.

– Я не понимаю, – прошептала Элис.

– Понимать будете, когда поздно станет, – сказала старуха. – Когда оно из темноты в вас заговорит. А это будет. Уже началось.

Повисла небольшая пауза. Ребята переглянулись меж собой. На лице всех читалось смятение.

– Вам не туда, дети, – заключила старуха. – Не за тем вы едете. И не теми вы вернётесь, если вообще вернетесь.

С этими словами она встала. Спокойно, без резкости. Повернулась и медленно пошла к дому, растворяясь в утреннем тумане. Никто не двинулся с места, пока её силуэт окончательно не исчез за покосившейся дверью. И тут… вдалеке, на дороге, раздался короткий глухой щелчок. Потом второй. Мотор машины, оставленной неподалеку, внезапно зажужжал, и фары мигнули.

Костя медленно обернулся.

– Я ничего не трогал…

– Уезжаем, – сказала Катя.

Они молча стояли у калитки, глядя туда, где только что исчезла старуха. В воздухе повисло что-то липкое, как пыль после взрыва – не дым, не запах, а ощущение, что само пространство сдвинулось на полшага в сторону. Никто не пошевелился. Даже Марк, обычно язвительный, казался выбитым из колеи. Слова, брошенные безумной старухой, запали глубже, чем хотелось бы признать.

Когда они вернулись к машине, та стояла в том же положении, как они ее и оставили. Только дисплей на панели вновь светился мягким жёлтым светом, а мотор гудел, как будто ничего и не случилось. Костя долго не садился за руль, просто смотрел вперёд, на дорогу, ведущую к Никитскому.

Машина двинулась с места, набирая ход. За окнами поля и редкий лес снова потянулись навстречу. Теперь же всё казалось чуть иным: цвета тусклее, звуки глуше, воздух – гуще. Каждый из них это почувствовал. Что-то изменилось. Что-то пробудилось. И когда впереди, в тумане, наконец показался облупившийся знак с надписью «Никитское», внутри каждого кольнуло что-то знакомое и давно забытое… не они теперь ехали к месту, а оно само тянуло их к себе.

Глава 8 Гостеприимство

Там, где улыбаются слишком тепло, всегда держи одну руку на двери.

Никитское начиналось внезапно – после очередного поворота дорога проскальзывала сквозь завесу сырого воздуха и выводила прямо в серую тишину. Асфальт кончался, и начинался плотный, влажный гравий, по которому ехать приходилось медленно: под колёсами хрустело, как будто машина переезжала через кости. Вокруг – пустые обочины, редкие деревья, облетевшие до последнего листа, и заброшенные почтовые ящики, приколоченные к перекошенным столбам. Ни плакатов, ни баннеров, ни следов внешней жизни. Только одинокий деревянный указатель с чёрной надписью «Никитское», частично закопчённой временем.

Жизнь в селе была, но какая-то чужая, как будто не до конца настоящая. Дома стояли ровными рядами, обмазанные серой штукатуркой или побелённые когда-то давно. Стёкла в окнах были целыми, но мутными от осенней сырости. Ставни прикрыты, за шторами гуляли тени, не двигавшиеся при приближении. Люди тут ходили медленно, сгорбленно, в старых ватниках и тёплых куртках, с ведрами, с палками, с ржавыми тележками. Никто не улыбался. Никто не спешил.

У одного из дворов стояла бабка, в тяжёлом фланелевом халате и вязаной шапке, державшая в руке щипцы для белья, хотя сушить уже было нечего. Верёвка, натянутая над голым двором, болталась на ветру с одним прищепленным носком. Во дворе стоял перекошенный сарай, старый умывальник и жестяная ванна, в которую стекала дождевая вода. У соседнего дома сидел старик с палкой, он смотрел в никуда. Глаза у него были полны чего-то такого, что не объяснишь словами – не безумие и не боль, но тревожная, глухая память.

Деревня тянулась вдоль узкой просёлки, изгибающейся как змея. Между домами – лужи, впитавшие в себя серое небо. По обочинам располагались вялые кусты шиповника, сухие пеньки, срубленные деревья. Всё выглядело обитаемым, но не радушным. Здесь не махали рукой на прощание, не звали из окон, не кричали детям со двора. Всё происходило как будто внутри. В этом селе жили не для того, чтобы жить, а чтобы оставаться. Тихо, незаметно, не мешая ни себе, ни тем, кто мог бы прийти.

На углу улицы стоял старый магазин: облупившаяся надпись «Продукты», перекошенные ступеньки, мутное окно с расписанием, где цифры выцвели. У двери стояли два мужика в телогрейках, по одному на каждую сторону. Один пил что-то из пластиковой бутылки, другой курил, глядя в землю. Разговаривали тихо. Прерывали речь, когда из-за поворота появлялся кто-то новый. Потом снова начинали, но уже вполголоса. Они не были враждебны. Но и гостеприимства не было. Только… опасение.

Посреди села стояла старая церквушка, с облупившимся куполом и приоткрытой дверью. Оттуда тянуло прохладой, ладаном, воском. Крест над входом был слегка покосившимся. Колокол висел, но давно не звонил. Только сорока сидела на раме и щёлкала клювом, напоминая, что кто-то всё ещё слышит сверху.

Дворы были обустроены по-своему: у кого – кучи кирпича, у кого – разбитые велосипеды, у кого – сложенные покрышки, накрытые брезентом. Листья валялись мокрыми, прилипшими к земле, уже не жёлтые, а чёрно-коричневые, как сгнившие письма. Ни скворечников, ни флажков, ни детских игрушек. Только одна игрушка: плюшевый медведь, сидящий на подоконнике внутри дома, уставившийся прямо в улицу. Он был белым когда-то. Теперь – грязно-серый. Глаза стеклянные, с трещинкой.