Денис Огнеяр – Илирия. Связанные тенью. Книга 1 (страница 25)
– Есть у нас обычай. Называется
– Вы серьёзно? – с недоверием фыркнул Костя. – Это у вас такая проверка? Никогда не слышал и не читал про подобное даже в самой бредовой литературе.
– А как иначе? – спокойно ответил Иван Игнатьевич. – Здесь вам не город. Здесь люди с лесом живут рядом, с землёй. Тут старые бабки и деды. У них правда простая: добро – тёплое, а зло – липкое, холодное. Ничего плохого они вам делать не желали, поверьте мне.
Он сделал паузу и кивнул в сторону своего дома:
– Но раз уж вы уже прошли и стоите тут живые, да ещё и в сознании, значит, признали вас.
Ребята переглянулись. В глазах всё ещё было недоверие, но слова его, несмотря на странность, звучали уверенно, спокойно, без нажима.
– Пойдёмте, что ли? Я вам чайку налью. Не из пакетов – всё своё. Душица, чабрец, золототысячник. Есть что и для тепла, и от мыслей тяжёлых. У меня тихо и спокойно. Вы устали, вам явно нужен отдых после дороги.
Иван Игнатьевич повернулся, не дожидаясь ответа, как будто знал, что они пойдут, и медленно пошёл к дому, не оглядываясь, оставив дверь приоткрытой.
Они ещё пару секунд колебались, не могли решить шагать ли за ним или всё-таки вернуться назад, к машине, пусть и через всю деревню. Но осенняя влага уже пробралась под одежду, пальцы онемели от сырости, и каждый шаг по земле отзывался в суставах тупой болью. К тому же, несмотря на всё странное, этот человек казался нормальным – в нём не было той прилипчивой навязчивости, с которой к ним лезли остальные. Скорее, он гасил вокруг себя всю эту странную энергетику.
Первым шагнул Костя, сдержанно кивнув. За ним – Катя и Элис, чуть поодаль – Кирилл. Марк задержался, посмотрел ещё раз в сторону дороги, где всё ещё маячил силуэт женщины у забора, но потом мотнул головой и двинулся следом.
Двор был небольшой, но аккуратный, мох между плитами уложен ровно, дрова сложены как по линейке. Под крышей висели веники из сухих трав, а над дверью висела перевязанная красной нитью ветка боярышника. В остеклённой раме стояла свеча – потускневшая от того, что зажигалась часто. Иван Игнатьевич открыл дверь, не спеша, жестом пригласил всех внутрь.
Дом внутри был тёплым, но не душным, пахло сухими травами, деревянными стенами и печной глиной. Свет был тусклый, рассеянный – не электрический, он исходил от керосиновых ламп и огня в небольшой печке, над которой сушились пучки зверобоя и мята. На полках вдоль стен стояли банки с тёмными настойками, плетёные корзины, мешочки из грубой ткани и деревянные чашки. Всё было старым, но ухоженным: ни пылинки, ни хаоса, ни резких запахов.
– Проходите, не стесняйтесь, – спокойно сказал Иван Игнатьевич, снимая безрукавку и вешая её на крючок у двери. – У меня тут всё просто, по-деревенски, с душой.
Он прошёл на кухню, откуда уже тянуло запахом настоя – терпким, с примесью полыни и мёда. Через минуту он принёс на большом деревянном подносе пять расписных кружек. У каждой был разный цвет – от малахитового до терракотового. Он расставил их перед каждым, не спрашивая, кто какую хочет. Просто поставил, и всё.
– Каждому – своё, – проговорил он, усаживаясь на табурет у стены. – Не бойтесь, травки лесные, я каждую сам собираю. Тут от холода, тут от усталости, тут для ясности, а эта… – Он кивнул на кружку, что стояла перед Кириллом, – …для тех, кто много молчит, но видит больше, чем хочет.
– А вы случайно не… колдун? – с усмешкой спросила Элис, беря кружку в ладони.
– Колдунов сейчас в телевизоре больше, чем в глуши, – хмыкнул хозяин. – А я просто человек. Лес знаю, воду чувствую, со зверями дружу, птиц понимаю.
Катя с опаской понюхала чай – пахло земляникой и чем-то дымным. Она сделала глоток, морщась, но от кружки исходило такое тепло, что пальцы не хотели отпускать её обратно. Остальные тоже начали пить – сначала неуверенно, потом уже без опаски. В теле разлилось что-то мягкое, тёплое. Усталость начала медленно отступать.
– И тишина у вас, правда, – пробормотал Костя, оборачиваясь.
– Она тут особенная, – сказал Иван Игнатьевич, глядя в огонь. – Эта тишина… не давит. Она мягко обволакивает.
Марк всё ещё держал кружку, но не пил. Он смотрел в окно. На улице не было видно ни одного человека. Деревня вымерла в момент, а может лишь замерла. С настороженностью, глядя на ребят, он сделал глоток этого травяного чая. Именно в этот момент голос Ивана Игнатьевича прозвучал снова, мягко, но точно:
– Сейчас… пейте. Отдыхайте.
Он поднял взгляд от своей кружки. Глаза у него были светлые, ясные, почти добрые, но в глубине зрачков таилась тяжёлая, неподвижная глубина, как у старого озера, которое никогда не мельчает и никогда не шевелится. От этого взгляда веяло не угрозой, а скорее, принятием неизбежного. Как от земли, что берёт всех без лишних слов.
Элис первой закрыла глаза, всё ещё держа кружку в руках. Катя уронила голову на плечо Кости и только через секунду поняла, что уже не чувствует, где заканчивается её тело. Кирилл откинулся назад, а его пальцы всё ещё сжимали деревянную ручку. У Марка всё вокруг пошло плавно, как под водой, и он сразу же вырубился.
Дыхание стало тише. Стены подались ближе, воздух сгустился, а слух начал отступать, заменяясь гулом собственного сердца.
Иван Игнатьевич медленно поднял глаза, взглянув на спящих. Ясность в его взгляде поблекла, исчезла. Теперь в них не было ни теплоты, ни покоя – только сосредоточенное напряжение. Его зрачки сузились, и черты лица потяжелели: маска доброжелательности осыпалась, обнажая что-то гораздо более твёрдое. Грозное спокойствие – вот что теперь читалось в каждом его движении.
Он неторопливо встал. Стул под ним скрипнул, но спящие не шелохнулись – кто сидел, кто уже соскользнул на бок, кто опустил голову на руки. Мужчина подошёл к двери, молча запер её на тяжёлый засов, затем задёрнул холщовую занавеску, закрыв окно. Свет в комнате стал почти сумеречным. Всё в его теле двигалось точно, без лишнего шума, словно так уже было сто раз. Он оглядел комнату и, один за другим, начал поднимать тела.
Первым был Кирилл – худой, лёгкий, он повис на плече, как мешок с сеном. Иван перенёс его через прихожую, открыл люк под половицей в дальней комнате. Внизу зияла тьма; это был не подвал, а именно погреб, старый, глубокий, с каменными стенами. Там было тихо, как в колодце. Он положил Кирилла аккуратно, но без лишней деликатности. Так, как складывают дрова или мешки с зерном.
Затем он вернулся – за Катей, Элис, Костей и Марком; последний застонал, но не проснулся. Лицо у него было побледневшим, губы разжались. Иван Игнатьевич смотрел на него чуть дольше, чем на остальных, как будто в нём было больше напряжения и сопротивления, но потом всё же поднял, не напрягаясь, и понёс вниз.
Он уложил всех рядом, в полумрак, где ни один не коснулся другого – так, будто их места были заранее отмечены. Затем он вернулся, закрыл люк, задвинул доску и поставил на неё табурет.
Иван Игнатьевич выпрямился, вытер ладони о штаны, вернулся на кухню и снова налил себе чай. Остатки пара всё ещё поднимались над чашками гостей. И только теперь он позволил себе слегка вздохнуть.
– Готово, – тихо сказал он сам себе. – Всё идёт, как должно.
На самом краю села, там, где дорога обрывалась у чернеющего леса, собирались люди. Они появлялись не сразу – по одному, как тени. Шли без слов, без фонарей, каждый из них знал путь наизусть. Темнота не мешала, а, наоборот, вела. Под ногами хрустела влажная листва, а воздух был вязким, как патока, и казался почти зримым – сгустившимся от дыхания самой земли.
Место, куда они направлялись, было невидимо с дороги. Плоский, едва заметный просвет в зарослях вёл к выжженной полянке, окружённой сухими деревьями. Их кроны не соприкасались, между ними оставалось странное кольцо пустоты, словно небо в этом месте отстранилось, не желая быть свидетелем. В центре находился круг из камней, на первый взгляд хаотично раскиданных, но приглядевшись, можно было заметить узор, древний и выверенный, как зубцы у замка. Камни были черны, с налётом золы, каждый метил границу. Кто-то, возможно, давно поставил их именно так, и с тех пор никто не тронул.
Десять человек собрались в круге. Одни – в потёртых плащах и старых куртках, другие – в выцветших балахонах, обшитых нитями и травами. Лица частично скрывали капюшоны, но глаза блестели, у каждого здесь своя цель. Один держал в руках узел из корней, другой – глиняную чашу с густым дымом, третий – кожаный мешочек, откуда слышался шорох, как от насекомых.
– Все пришли, – проговорил один, с лицом костлявым и мраморным. – Они спят.
– Уверен? – спросила женщина, её руки были черными от золы.
– Видел своими глазами. Игнатьевич сделал своё. Он знает, что на кону.
Молчание снова опустилось на поляну. Лишь пламя в чаше – бледное, без искры – шевелилось, выдыхая в небо белый пар. Один из мужчин, в длинном тёмном пальто, сделал шаг вперёд. В его руке блеснула медная цепь, а на ней знак, похожий на перекрещённый круг с точкой в центре.