Денис Огнеяр – Илирия. Связанные тенью. Книга 1 (страница 24)

Всё это не было страшным в прямом смысле. Здесь никто не махал топорами, не пялился из кустов, не выкрикивал заклинаний. Но сама деревня жила рядом с чем-то… что не называли. Как будто все местные знали, где заканчивается улица и начинается то, что лучше не трогать. Поэтому они ходили по одним и тем же тропинкам. Говорили только нужное. Смотрели как будто через тебя, а не на тебя.

Главная дорога вела вглубь деревни, извиваясь между дворов, где дома стояли плотными рядами – не то, чтобы впритык, но так, что каждый следил за соседским порогом. Машина въехала медленно, едва шурша по гравию. Сырой воздух плотно обволакивал салон, стекла начали запотевать почти сразу, и Костя, не торопясь, приоткрыл окно, чтобы стало хоть чуть свежее. Первое, что почувствовали все, – это высокая влажность, от которой холод проникал даже сквозь тёплые вещи.

Они остановились у обочины – там, где, по навигатору, начиналась улица Центральная. Костя заглушил мотор, и сразу наступила звенящая тишина. Мотор стих, двери одна за другой хлопнули, и ребята вышли, расправляя плечи после дороги. Под ногами была глина, перемешанная с мокрой хвоей и листвой и превратившаяся в коричневую кашу; старые покрышки, вросшие в землю, служили импровизированными бордюрами.

Первые шаги по улице не вызвали тревоги. Наоборот – всё казалось усталым, спокойным, немного забытым. Во дворе неподалёку копался старик с лопатой, возле лавки у калитки сидели две бабки в тёплых платках, медленно жующие семечки. Где-то скрипнула дверь. Всё было так, как должно быть в осенней деревне: сдержанно, медленно, буднично.

Буквально через минуту ребята начали чувствовать: на них смотрят. Не с враждой – нет. С интересом. С пронзительным, липким вниманием, как на выставке, где ты – экспонат. Бабки у лавки прекратили разговор, но продолжали смотреть, не отворачиваясь. Старик остановился, опёрся на лопату и не шелохнулся. Из-за забора выглянула девочка лет пяти в розовой куртке, долго смотрела, потом молча исчезла. Казалось, все село знало об их прибытии заранее.

Когда ребята пошли дальше, началось самое странное.

– Простите, вы не из центра?.. – услышали они голос женщины, которая стояла у крыльца и держала в руках веник из полыни.

Она не ждала ответа. Пока Катя машинально кивала, женщина протянула руку и осторожно провела пальцами по её рукаву. Мягко, почти ласково, но слишком лично. Без предупреждения.

– Ткань добротная… – пробормотала она и сразу же отвела взгляд.

Следом из-за соседнего дома вышел плотный мужик с каштановой бородой. Он резко подошёл к Косте, хлопнул его по плечу и щёлкнул пальцем по вороту куртки.

– Ну-ну… живой, значит, – сказал, как сам себе, с непонятной полуулыбкой. – А на вид тихий.

Он даже не остался рядом – ушёл, словно его единственной целью был этот жест. Костя нахмурился, оглянулся, но мужчина уже растворился между дворами.

Затем подошла бабка. Взгляд у неё был потухший, но пальцы работали ловко, она успела подщёлкнуть Элис по подбородку и провести ладонью по щеке, как продавщица, проверяющая спелость персика.

– Гляди, девка чистая, кровь свежая. Только усталая. Далеко ехали? – спросила она, но ответа не ждала, а пошла дальше своей дорогой.

Элис потрясённо уставилась ей вслед. Марк при этом выдохнул с нервным смехом:

– Че за херня!? Какого фига происходит.

Из соседнего двора вышли две женщины – обе молча, обе в передниках. Одна из них постаралась незаметно коснуться Кирилла за локоть, как будто случайно, и сразу же пошла мимо. Вторая успела щипнуть Марка за щеку и, улыбнувшись, проговорила:

– Гляди, какой румяный. Печку, видно, не забывает.

– Что за… – начал Марк, отступая, – она меня как батон в магазине щупает.

Смеха не было. Ни у жителей, ни у них самих. Только сжатые движения, непроизвольные вздрагивания. У всех появилось странное, липкое чувство того, что они идут сквозь плотную паутину чужого внимания. Не враждебного, но слишком личного. Как будто на рынке, где ты товар, а не гость.

Из-за угла показался старик – высокий, костлявый, в длинном чёрном пальто, которое почти касалось земли. Он подошёл неторопливо, как будто его не интересовало, дойдут ли ребята до конца улицы. Когда поравнялся с ними, он не сказал ни слова, лишь резко втянул носом воздух рядом с Кириллом, словно проверяя запах пряностей в сыром мешке. Лицо его при этом не выражало ни отвращения, ни интереса – только сосредоточенность.

Кирилл на секунду застыл, не оборачиваясь. Он смотрел вперёд, но пальцы его сжались в кулаки.

– Он… нюхал меня, – тихо сказал он, почти шёпотом, и только тогда повернулся вслед старику. – Как собака. Проверил, как дичь.

Остальные переглянулись, но сказать ничего не успели.

В этот момент к Марку подошла ещё одна местная – коренастая женщина с узкими глазами и крепкими, широкими ладонями. Она схватила его внезапно, даже не спросив разрешения, за кисть, двумя руками, и начала мять пальцы, как тесто.

– Сильные, да… но тонкие… – бормотала она. – Такие часто ломаются.

– Ты чё творишь, старая!? – взорвался Марк, выдёргивая руку и отшатываясь. – Я тебе не мясо с прилавка!

Женщина отступила всего на шаг, продолжая глядеть на него всё с тем же пустым и оценивающим взглядом.

– Всё ясно, – повернувшись к ребятам, сказал Марк, зло, тяжело дыша. – Мы походу для них не люди, а товар… Да это деревня каннибалов! Они явно хотят нами отужинать.

– Марк, тише, – шепнула Катя, быстро оглянувшись. – Ты чего так орёшь? Они всё слышат.

– Так пусть слышат! – огрызнулся он. – Меня уже третий раз лапают, как котлету на витрине. Скоро трусы проверять начнут.

– Это просто деревня, – сдержанно сказал Костя, хотя и сам говорил тише обычного. – Люди тут странные, да, но… ну, может, они так выражают гостеприимство. Вон, в глуши ведь каких только не бывает. Может традиции у них такие…

– Щипать за лицо – это гостеприимство? – Элис прижала ладонь к щеке. – Та бабка чуть не выдернула мне скулу. У неё был взгляд, как у типичного кассира в супермаркете: практичный и слегка осуждающий.

– Да, я заметил, – Кирилл говорил медленно, почти отрешённо. – Они смотрят на нас, как будто уже знают, кто мы. Не узнают, а знают.

– Как будто… ждали? – тихо спросила Катя, и в её голосе прозвучал первый намёк на страх.

Повисла пауза. Далеко впереди по улице снова показался силуэт – высокий, чёрный, с торбами в руках. Он шёл медленно, в их сторону, но потом свернул за угол, не доходя пары десятков метров.

– Я не знаю, чего они тут ждали, – снова заговорил Марк, глядя на свою покрасневшую руку, – но я не собираюсь быть частью этого… эксперимента.

Он ещё не успел договорить, как дверь одного из домов слева от них ближе к повороту, где улица слегка проседала вниз, тихо отворилась, скрипнув на холодных петлях. Дом этот они не заметили сразу: он стоял чуть в стороне от остальных, утопая в серой листве вяза и тени покосившегося сарая. Дом выглядел ухоженно, в отличие от большинства – стёкла были чистыми, крыльцо аккуратно подбито досками, а под навесом висели сухие веники из трав, сложенные с особой симметрией.

Из-за двери вышел мужчина лет пятидесяти, высокий, прямой, с короткой бородкой и ясными глазами, в которых, однако, читалась странная сдержанность. Он был одет в объёмный шерстяной свитер с высоким воротом ручного вязания, а поверх него была надета потёртая тёплая безрукавка, цвета сена. На ногах были чистые сухие валенки, как будто он не ходил по мокрой земле, а скользил по ней, не оставляя следов. Он закрыл за собой дверь, подошёл, не торопясь – ни слишком близко, ни сдержанно – ровно настолько, чтобы не показаться назойливым, но и в то же время не быть случайным прохожим.

– Дети мои, – произнёс он с мягким голосом, негромко, но как-то так, что все сразу повернулись. – Вас, я вижу, уже осмотрели. А вот угостить, пригреть не удосужились?

Он улыбнулся открыто, почти по-доброму, но без лишней теплоты. В его интонации не было фамильярности, скорее, приглашение к безопасности, как будто он здесь не жилец, а что-то вроде смотрителя. Остальные жители – те, кто недавно касался, щипал, тянулся, – замерли, отступили назад как по команде. Некоторые отвернулись и пошли прочь, неспешно, неохотно, но явно подчиняясь невидимому порядку.

– Зовут меня Иван Игнатьевич, – продолжил он, когда тишина стала особенно плотной. – Живу вот тут, под елями. Травы собираю, чай завариваю – всё по-простому. Устали вы с дороги, вижу. Холод в вас вцепился, как клещ в собаку.

Он не делал шагов ближе, не настаивал, но его слова стелились под ноги, как ковёр, мягко уговаривая сделать шаг вперёд.

– А у вас тут, – Марк резко вскинул голову, – это вообще что за… привычка? Щипать, трогать, нюхать!? Мы что – экспонаты?

– У меня до сих пор щека болит, – проворчала Элис.

– И ведь ни «здрасти», ни «разрешите», – добавила Катя. – Просто подошли и начали мять. Как в магазине: берут, потом думают, брать ли.

Иван Игнатьевич остановился, повернулся к ним лицом, сложил руки за спиной. Улыбка с его губ сошла, но взгляд остался спокойным.

– Понимаю. Неловко, да… почти оскорбительно, – произнёс он спокойно. – Но вы поймите и нас. У нас тут… своя жизнь. Свои привычки. Люди тут старой закалки, я бы сказал даже древней.

Он на мгновение замолчал, подбирая слова точнее.