Денис Огнеяр – Илирия. Связанные тенью. Книга 1 (страница 18)
Среди этого безудержного и немного грустного веселья Кирилл сидел почти неподвижно. Его лицо было спокойным, почти отрешённым, но глаза были острыми, наблюдательными, как у шахматиста перед последним ходом. Он смотрел не на сцену, не на танцующих, а чуть в сторону – туда, где за пёстрыми шторами начинался коридор.
Катя сидела рядом, спина прямая, пальцы сложены на коленях. Они не говорили. Не смеялись. Даже не подыгрывали общему настроению. Между ними висело молчание – такое, в котором слышно гораздо больше, чем в любом диалоге.
Элис болтала с какой-то воспитательницей, Марк спорил с младшими о музыке, Костя доказывал кому-то, что может отжаться прямо сейчас сто раз. Всё было по-настоящему, с хриплой радостью и подсознательным ощущением, что за ней непременно придёт расплата.
И тут это случилось.
Кирилл вдруг резко вздохнул, как будто вдохнул не воздух, а нож. Его рука рванулась к груди – не театрально, не нарочито, а по-настоящему. Его тело чуть выгнулось, глаза расширились, и в следующий миг он рухнул с лавки, сбив коленом край стола. Стакан с лимонадом, стоявший рядом, полетел в воздух и с хрустальным звоном разбился о пол. Жидкость растеклась алым пятном, как кровь в свете гирлянд.
– Дышать… не могу… – хрипло выдавил он, лёжа на боку, сжимая рубашку у сердца.
Моментально в зале воцарилась паника. За секунду до этого кто-то пел, кто-то смеялся, но теперь все обернулись. Кто-то вскрикнул, кто-то закрыл рот руками. Стулья загремели, посуда задрожала, аплодисменты стихли.
– Врача! Наталью Владимировну позовите! – раздался голос из толпы.
– Он что, умирает? Что с ним!? – крикнула девочка, едва не плача.
Люди бросились к нему, и почти сразу в толпе появилась высокая, статная женщина в строгом медицинском халате. Её волосы были собраны в пучок, лицо сосредоточенное, глаза острые, как у хирурга перед надрезом.
– Дайте пройти! – громко и чётко приказала Наталья Владимировна. – Все отойдите немедленно!
Толпа расступалась нехотя, как густой туман. Кто-то попытался что-то сказать, но она уже стояла рядом с Кириллом на коленях, вытаскивая из кармана фонарик и одновременно проверяя пульс.
– Кирилл, слышишь меня? – её голос был твёрдым, профессиональным, без паники. – Посмотри на меня. Где болит?
Кирилл слабо шевельнулся, издал ещё один хрип. Его взгляд не фокусировался на враче. Он смотрел куда-то мимо – в сторону сцены, а затем – в левый угол зала. Туда, где ещё несколько секунд стояла Катя, но она исчезла.
В момент, когда все ринулись к Кириллу, она встала – тихо, без резких движений и скользнула вдоль стены, растворяясь в шорохах, в криках, в столпотворении. Ни одного поворота головы, ни тени сомнения. Только шаг – ещё шаг – и дверь, закрывшаяся за её спиной беззвучно.
Катя двигалась быстро, но без суеты – точно и по плану. Дверь в кабинет директора была не заперта, как она и предполагала. Михаил Петрович в это время находился в зале. Она толкнула дверь и нырнула внутрь, тут же прикрыв её за собой.
Кабинет утопал в полумраке. Единственный свет лился с улицы из-за старого фонаря, стоящего возле клумбы. Его оранжевое свечение разбивалось на полосы через жалюзи и рваными тенями ложилось на пол, на письменный стол, на портреты висящих на стене директоров прошлых лет. Пыль плавала в воздухе, как крошечные светлячки, зависшие между мирами.
Катя сделала шаг вперёд. Сердце колотилось как бешеное, руки дрожали – это был не столько страх, сколько острота момента, как волнение перед прыжком. Она подошла к шкафу, высокий деревянный монолит, на котором висела латунная табличка с надписью: «Архив». Ключа не было. Катя достала из кармана отмычку – ту самую, что приготовила заранее. Крошечный, криво спиленный кусочек меди с закруглённым кончиком. Она вставила его в замок и с легкостью повернула. Щелчок. Едва слышный, но отчётливый, как сердцебиение в полной тишине.
Шкаф скрипнул нехотя, словно сопротивляясь. Внутри пахло старыми бумагами, чернилами и сыростью. Катя пригнулась, пробежалась взглядом по папкам: всё аккуратно, по годам. 2003. 2004. 2005. 2006…
Катерина вначале проверила папку «2005», но там их личных дел не оказалось, она продолжила рыскать в шкафу. «Где же ты…» – мысленно прошептала она.
На самой нижней полке, в отдалении от остальных, лежала папка. Широкая, пухлая, обтёртая по углам. На ней – выцветшие буквы, выведенные от руки красным маркером: «2005. Никитское». Это была отдельная ото всех папка. А посередине – красная лента, перевязанная крест-накрест, как рана, стянутая ниткой.
Катя осторожно потянула папку на себя. Лента затрещала в пальцах, оказывая упрямое сопротивление. Она развязала узел и начала разворачивать свёрток, с той же осторожностью, с какой извлекают из ножен клинок. Бумаги внутри были плотные, тяжёлые. Первым слоем – служебные записки, закрытые постановления, листы с печатями
Катя затаила дыхание. Лампы в кабинете не было, но свет фонаря падал как раз на страницы. На первой фотографии – круг выжженной травы, словно кто-то поджег костёр и оставил его гореть дольше, чем положено. В центре круга лежали пятеро детей. Лиц почти не видно, но силуэты вполне узнаваемы. Катя затаила дыхание. Она знала, что это они.
Ещё одно фото. Те же дети, только ближе. Камера запечатлела момент: кто-то держит чью-то руку, кто-то сжимает глаза, как от боли. Катя перевернула снимок. На обороте – чёткая печать: «
Её пальцы задрожали. Лист почти выпал. Горло сжалось. Что-то внутри – то, что она пыталась удержать с самого утра – вырвалось наружу ледяным пониманием. Не теория. Не домысел. Всё было. Это в действительности было с ними. И эта история до сих пор остается загадкой.
Катя медленно подняла голову. В кабинете всё так же царила тишина, но теперь она чувствовалась иначе – как предвестие. За окном, где-то вдали, по асфальту прошёлся одинокий порыв ветра, шевельнув ветки деревьев.
Девушка быстро огляделась, нащупала в углу кабинета старенький ксерокс, знакомый по редким поручениям от тёти Люды, и, дрожащими руками вставив первые фотографии, нажала кнопку копирования. Аппарат зажужжал, осветив комнату резким холодным светом. Она работала быстро, почти машинально, но внимательно следила за тем, чтобы снимки не повредились. Через пару минут у неё в руках были свежие копии – тусклее, чем оригиналы, но достаточно чёткие: круг, дети, подписи. Она аккуратно сложила их в заготовленную заранее тетрадь с выдранными листами, спрятала в рюкзак под платьем и только тогда глубоко выдохнула. Катя аккуратно вернула фотографии в папку. Завязывать ленту не стала.
Пора было возвращаться. Время шло.
Катерина вернулась в зал, а праздник продолжался, словно недавняя пауза и не случалась. Музыка вновь лилась из колонок, шарлотка благополучно разошлась по тарелкам, а воспитатели, безмолвно переглянувшись, решили не придавать случившемуся особого значения. Кирилла только что проводили в спальню – двое ребят отвели его под руки, с почтительным опасением, как если бы он был сделан из хрусталя. Его лицо оставалось бледным, но абсолютно спокойным, даже отрешенным. Он не сопротивлялся, не проронил ни слова, лишь в последний момент кому-то кивнул и растворился в дверном проеме.
Катя стояла у стены, прижавшись к прохладной панели, и выискивала глазами Элис. Та вышла из круга младших, с которыми только что плясала, и направилась к выходу вытереть пот со лба или просто отдышаться. Катя тут же выскользнула за ней, бесшумно, как тень.
Элис едва успела вдохнуть, как Катя уже была рядом. Не сказав ни слова, она резко схватила её за рукав, взгляд был твёрдым, ледяным и отчаянно сосредоточенным. Элис вздрогнула, но не от страха, а от той энергии, что исходила от Кати.
– Нашла, – прошептала Катя, глядя ей прямо в глаза. – Нужно собрать всех. Теплица. Через двадцать минут.
Голос был почти неслышен, но в нём чувствовалась некая тяжесть и глубина понимания. Элис сначала хотела спросить, что именно, как, зачем, но замерла. В глазах Кати плескалось нечто, чего она не видела раньше: не просто решимость, а знание. Как будто она держит в руках то, что может всё перевернуть. Элис лишь посмотрела в ответ и просто кивнула. Одного взгляда было достаточно.
Праздник продолжался. Но за пределами торжества начало происходить уже что-то совершенно другое: очень важное.
Сумерки ложились на двор сиреневым налётом, расползаясь по стенам, ограде и клумбам. Детдом постепенно затихал: голоса утихали, музыка стихала, гирлянды на стенах теряли яркость. За огородом, за старыми вишнями, где днём ещё играли младшие, стояла теплица – забытая, треснутая, косо наклонившаяся в сторону кривого тополя.
Стекло на ней держалось из последних сил: паутины трещин, пыль, следы когтей птиц. Внутри пахло землёй, ржавчиной и прошлым. Когда-то здесь выращивали овощи, теперь же остались только сорняки и эхо.
Катя пришла первой. Потом Элис, тихо ступая, с фонариком в руке. Кирилл вырос словно из воздуха, молча, в тени. Костя был насупленным, с сомнением в глазах, но без вопросов. Они вошли внутрь, как в храм или на чужую территорию. Каждый – с чем-то внутри, о чём пока не говорил.