Денис Огнеяр – Илирия. Связанные тенью. Книга 1 (страница 17)
Катя чуть повернулась, уловив звук, но тут же вернула взгляд на Кирилла. Он сидел неподвижно, но его рука выдавала всё. Тонкие пальцы дрожали, как если бы под кожей ползали мелкие токи. Катя медленно, почти незаметно, коснулась его ладони. Он вздрогнул – и не от неожиданности, а как будто это прикосновение разбудило что-то внутри.
Её пальцы легли поверх его, мягко, без слов. Она не сжала его руку, не потянула к себе, а просто дала понять: она рядом. Он не посмотрел на неё, но не отнял руки. Катя почувствовала, что его кожа была холодной и влажной.
На сцене тем временем директор продолжал:
– Вы были нашими детьми… вы останетесь в наших сердцах…
Где-то кто-то снова закашлялся. Младшие от скуки начали ёрзать. А в первом ряду, посреди аплодисментов и дежурных улыбок, сидели пятеро, у которых в груди стучало нечто иное, гораздо громче слов с трибуны.
Фоновая музыка – невыносимо нежная, как из заставки к дешёвому телешоу, тихо струилась из колонок, расплываясь по залу, как пар от слишком горячего чая. Сцена блестела неоновыми буквами
– Ну что ж, – начал он, поправляя очки и чуть улыбаясь в зал. – Переходим к самой торжественной части нашего праздника.
Он говорил эти слова каждый год, но в этот раз его голос выдавал глубинную усталость. Чувствовалось, что завершается не просто очередной год, а безвозвратно уходит действительно что-то важное.
– Серов… Константин.
Костя поднялся неторопливо, даже чуть лениво. На его лице играла привычная полуухмылка, но в глазах был легкий, предательский блеск. Он шагал по проходу, словно по спортивной площадке – свободно, сдержанно. Из зала ему махали несколько малышей, один крикнул: «Коооостя!» – за что тут же получил локтем от соседа.
На сцене директор пожал ему руку, вручил документ и, улыбнувшись чуть теплее, чем обычно, сказал:
– Желаю тебе достичь огромных высот в спорте. И, надеюсь, баскетбол не единственное, что у тебя будет в жизни. Удачи, Константин.
Костя кивнул, чуть прикусив щёку, и спрыгнул с подиума лёгким шагом.
– Иванова Екатерина.
Катя встала, выныривая из собственных мыслей. Платье на ней было скромным, но чистым и выглаженным, она сама старательно гладила его всё утро. Книга – томик «Идиота», конечно же, лежала на её стуле, как напоминание, что она не просто выпускница, а тихий хранитель смыслов.
Директор посмотрел на неё с долей уважения, с которой редко смотрят на детей:
– Ты одна из самых… умных, кого я знал. Надеюсь, ты не забудешь, кто ты есть. И не дашь этому миру тебя сломать. Удачи тебе в твоих начинаниях!
Катя едва заметно кивнула. Сцена чуть дрожала под её шагами, но голос остался твёрдым, когда она прошептала «спасибо».
– Ларионова Алиса.
Элис поднялась резко, как будто готова была прыгнуть, а не идти. Платье на ней было не новое, зато со вкусом – чёрное с короткими рукавами, подчёркивающее хрупкость и силу одновременно. Рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, несколько прядей всё равно выбивались и блестели в свете ламп, как огонь.
Пока она шла, несколько мальчишек тихо присвистнули – по привычке, за которой стояла не пошлость, а восхищение. Она улыбнулась – чуть дерзко и прощающе одновременно.
На сцене директор, смутившись, выпрямился и протянул аттестат:
– Ты… не похожа ни на кого. Не теряй это. Это дар, и, пожалуй, испытание. Я уверен, Алиса, что ты не пропадешь!
– Не собираюсь, – бросила она с озорством и сошла вниз под шум аплодисментов.
– Якушин Марк.
Пауза. Марк поднялся медленно. Он шёл тяжело, с чуть заметной неохотой, словно идёт на суд, а не за аттестатом. Его рубашка была расстёгнута на пару пуговиц, в руке виднелась скомканная лента, которую он даже не пытался надеть. Волосы растрёпаны, шаг уверенный, взгляд – вызывающе спокойный.
Он поднялся на сцену, остановился у края, бросил взгляд в зал. Когда директор протянул ему аттестат, тот сжал его резко, почти с нажимом. Михаил Петрович замер, затем тихо сказал:
– Марк, ты… непростой. Будь осторожен с тем, что носишь внутри. И научись… держать удар.
– Я и есть удар, – хмыкнул Марк. – Но спасибо.
Он спрыгнул со сцены, не оглядываясь.
– Данчевский Кирилл.
Тишина. Зал замер. Даже шепотки стихли. Кирилл встал. Его движения были резкими, но неуверенными. Он шагал вперёд, стараясь не смотреть по сторонам. В зале было душно, и свет вдруг стал слишком ярким.
Он шёл – и вдруг это случилось. Мгновенный гул прошёл по залу. Не громкий, но отчётливый – высокие, прозрачные голоса запели в унисон где-то далеко, под потолком. Они неслись, как звон стеклянных нитей, трогая кожу, задевая сердце. У нескольких человек по спине пробежал холодок. Анна Ивановна уронила ручку, а одна из воспитательниц прикрыла рот рукой.
Гул исчез так же быстро, как и появился. Оставив после себя пустоту.
Кирилл замер у подножия сцены, он слышал это лучше всех.
Он поднялся. Директор смотрел на него пристально. В этот момент всё лишнее ушло – зал, свет, аплодисменты. Остались только двое. Михаил Петрович держал в руках аттестат, как крест.
– Кирилл Данчевский… – произнёс он вновь и сделал паузу.
И только потом, хрипло, почти сдавленно:
– Будь счастлив, сынок.
В его глазах дрожала странная смесь жалости и страха, какая бывает у человека, который на мгновение заглянул за завесу. Кирилл это заметил и поморщился – не от боли, а от понимания.
Он взял аттестат, медленно повернулся и поплёлся обратно, всем своим видом выдавая крайнюю осторожность и напряжённость. Когда тот вернулся, Катя снова взяла его за руку. На этот раз – крепче. В зале стояла обычная для такого момента рутинная овация.
В актовом зале, преобразившемся к вечеру в подобие банкетного зала, гудело и пахло как на настоящем празднике. Длинные деревянные столы, покрытые скомканными белыми скатертями, ломились от угощений. На каждом – по вазе с компотом, по паре мисок с картошкой по-деревенски, по блюду с холодной нарезкой, где ломтики колбасы соседствовали с консервированными огурцами. В воздухе стоял стойкий запах жареного и сладкого, чего-то щедрого и очень редкого.
Лампы под потолком светили мягче обычного; воздух в зале сгустился от тепла еды, переплетения голосов, смеха и того безмолвного чувства, которое никто не решался назвать, но что витало над всеми, – прощания с детством. Еще один рубеж пройден.
В дальнем углу, подальше от младших и от слишком наблюдательных воспитателей, за самым последним столом собрались они – впятером. Их тарелки были почти нетронуты, но компоты ополовинены, а рядом с одной из бутылок стоял небольшой, неотмеченный на «схеме» флакон из тёмного стекла. Элис держала его двумя пальцами, словно передавала древний артефакт.
– Настоящее грузинское, от Серёги с кухни, – с улыбкой прошептала она, разливая янтарную жидкость по стаканам. – Сказал:
Она действовала быстро, точно, с отточенной ловкостью – сноровка, явно обретенная на подобных праздниках не впервые. Её глаза блестели, губы были прикусаны от возбуждения, а плечи расслаблены, как у человека, который вот-вот скажет:
Марк первым схватил стакан. Его пальцы были в шрамах и чернильных следах, и когда он поднял стекло, взгляд стал насмешливо серьёзен.
– Наконец-то что-то нормальное! – провозгласил он и залпом опрокинул содержимое в рот.
Он моргнул, выдохнул и поморщился, но мужественно удержался от комментариев. Щёки его слегка порозовели, и в глазах заиграли искры – не от алкоголя, а от чего-то более опасного: от ощущения свободы.
Костя взял свой стакан, оценивающе проверяя его вес. Он глянул на Элис, затем на Марка – и только потом, с театральным вздохом, сделал глоток.
– Господи, – выдохнул он, закрывая рот рукой. – Ну и барматуха. Вы что, меня травануть решили?
Он кашлянул, зажал нос и вылил остатки в компот.
– Я этим потом обувь чистить буду, – пробормотал он.
Элис рассмеялась. Смех у неё был звонкий, щекочущий, как мимолётный ветер, пробежавший по нагретой коже. Но в нём уже чувствовалось что-то надломленное – она понимала, что этот вечер нельзя прожить просто весело. Он должен запомниться на всю жизнь.
Катя держала стакан в пальцах, но не подносила ко рту. Она посмотрела на жидкость, как на яд и искушение одновременно. Потом – на Элис, затем на Кирилла. Губы её сжались в одну чёткую линию.
– Мне нужно трезвой остаться… для дела, – тихо сказала она, и её голос прозвучал твёрдо.
Марк хотел было отшутиться, но промолчал. Он знал: если Катя говорит это
Они переглянулись с Кириллом. Тот не пил. Он сидел, чуть наклонившись вперёд, слушая даже не их, а что-то внутри себя. Он не смеялся, не отвечал – только смотрел на Элис, на Костю, на Марка и Катю, как будто пытался вписать их в память, вырезать из реальности. И в этой тишине между ними было больше слов, чем в любой тостовой речи.
К девяти вечера веселье в зале достигло апогея. Музыка звучала громче, смех стал надрывнее, а компот в стаканах вдруг начал напоминать вино – не потому, что градус, а потому что настроение. По залу гуляла усталость, завернутая в праздничную фольгу: кто-то уже разулся под столом, кто-то плясал с тем, с кем раньше не разговаривал месяцами, кто-то запнулся о провод гирлянды и обнял колонку, смеясь. Атмосфера была уютной по-настоящему домашней.