Денис Огнеяр – Илирия. Связанные тенью. Книга 1 (страница 15)

Щит. Кольцо. Три секунды до конца игры. Он прыгнул.

В этот момент время замедлилось. Мяч покинул его пальцы, описав идеальную дугу. Гул трибун стих. Даже собственное сердцебиение казалось далеким.

Свисток.

Гулкая тишина – и вдруг взрыв. Мяч чистым «свишем» прошел через сетку в тот самый момент.

Костя стоял, тяжело дыша, не веря собственным глазам. Команда окружила его, хлопая по спине, но все звуки доносились как сквозь вату. Он машинально принял бутылку с водой от тренера и сделал долгий глоток, чувствуя, как ледяная жидкость стекает по пересохшему горлу.

– Теперь ты должник, – за спиной раздался знакомый хрипловатый голос.

Костя обернулся. Марк стоял в нескольких шагах, его лицо по-прежнему выражало скептицизм, но в глазах читалось что-то новое, возможно, уважение. Он швырнул Косте свернутое полотенце прямо в лицо.

– Ты молодец! – добавила Элис, появившись рядом с Марком. —Следующий черёд мой. – Она указала на синяк на своем запястье, но в ее глазах горел не гнев, а решимость.

Костя вытер лицо полотенцем, скрывая улыбку. Голова еще болела, тело ныло, но где-то глубоко внутри поселилось новое чувство, это была не радость победы, а нечто более важное.

Он кивнул им обоим, сжимая в руке мокрое полотенце.

– Договорились.

Трибуны постепенно пустели, но эти двое оставались на своих местах, наблюдая, как команда поздравляет своего героя. Костя понял, что теперь у него появилась причина бороться не только за себя.

Глава 5 Выпускной бал

С последним танцем не заканчивается музыка – просто слышат её не все.

Последние листы экзаменационных работ давно сданы, чернила на подписях директора высохли, а коридоры детского дома, еще вчера наполненные нервным шепотом и скрипом стульев, теперь звенели непривычной тишиной. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь пыльные окна, золотили выцветшие плакаты с надписями «В добрый путь!», наспех приклеенные к стенам кривыми полосами скотча. В классных кабинетах, где обычно пахло мелом и старыми учебниками, теперь витал сладковатый аромат гладиолусов – букеты, приготовленные для выпускников, стояли в ведрах с водой, ожидая торжественного момента. Даже воздух казался другим – густым, как сироп, пропитанным смесью радости, страха и той особой грусти, что возникает, когда заканчивается что-то важное.

Двор, обычно серый и унылый с его вытоптанной футбольной площадкой и ржавыми качелями, сегодня преобразился до неузнаваемости. Между березками натянули гирлянды из бумажных флажков, выцветших с годами, а на крыльце соорудили импровизированную арку из воздушных шаров, которые уже начинали сдуваться под напором капризного ветра. Столы для угощения, накрытые клеенкой с желтыми ромашками, ломились от ваз с магазинными пирожными и самовара, позаимствованного у соседнего дома культуры, его медный бок тускло поблескивал в лучах солнца. Даже старая скульптура пионера у ворот, обычно вызывавшая у ребят лишь усмешки, сегодня казалась менее облупленной, будто и она решила принарядиться для прощания.

В спальнях царил хаос – чемоданы, разорванные пакеты, кучи одежды, которую решили оставить младшим. На одной из коек валялся потрепанный медвежонок с оторванной лапой – подарок выпускнице от малышей, – а на подоконнике оставили фотоальбом с криво подписанными снимками: «На память от 7-Б». Из открытых дверей доносились обрывки разговоров: «Ты куда после?», «Слышал, у Сереги уже билет в Москву…», «А мне сказали, общежитие дадут только в октябре…». Где-то плакали, где-то смеялись слишком громко, а кто-то просто сидел на полу, обхватив колени, и смотрел в стену, пытаясь запомнить каждую трещину в штукатурке.

В учительской, куда обычно без стука не заходили, сегодня толпились воспитатели – Людмила Петровна разливала в стаканы что-то крепкое, приговаривая: «Ну хоть эти отвяжутся», но глаза у нее были красными. На столе, между папками с делами, лежала открытка от ребят – коллективный рисунок с подписями и сердечками. Даже жесткая тетя Галя из канцелярии, вечно ворчавшая на «бестолковых подкидышей», сегодня достала из шкафа заветную пачку импортного чая и пакет конфет «Белочка» со словами: «Чтобы не говорили, что мы вас не любили…».

В самом сердце этого вихря – в актовом зале, где когда-то проводили «огоньки» и смотрели советские фильмы о дружбе, – уже звучали первые аккорды вальса. Гирлянды мигали разноцветными огнями, отражаясь в потрескавшемся паркете, а из динамиков лилась слегка хрипящая из-за старых колонок мелодия. Сегодня здесь не будет строгих речей о морали – только смех, первые робкие танцы и, возможно, последние искренние разговоры перед тем, как жизнь разбросает их по разным углам мира. Но для пятерых – тех, кто когда-то вышел из леса, держась за руки, – этот вечер станет не концом, а началом куда более странного путешествия.

Солнечный луч, бледный и робкий, пробивался сквозь слой пыли на запотевшем окне спальни, превращая миллионы пылинок в золотистые звёздочки, медленно танцующие в утреннем воздухе. Луч скользил по потрёпанному одеялу Элис, цеплялся за её рыжие пряди, рассыпанные по подушке, словно языки пламени на бледной ткани. Она моргнула, ощущая, как веки слипаются от недосыпа, и потянулась, услышав тихий хруст позвонков – вчерашние танцы на репетиции выпускного давали о себе знать. Рядом Катя спала, прижав к груди потрёпанный томик «Преступления и наказания», её тонкие пальцы судорожно сжимали книгу даже во сне, боясь, что кто-то отнимет последнее утешение.

Элис приподнялась на локте, оглядывая комнату – три койки, три тумбочки, три судьбы, которые буквально завтра уже разлетятся по разные стороны.

В спальне, где спали мальчики, в углу комнаты, на самой дальней койке, Кирилл уже сидел, склонившись над своим блокнотом, его бледные пальцы нервно перебирали исписанные странными символами страницы. Тёмные круги под его глазами казались почти фиолетовыми в утреннем свете, а вьющиеся чёрные волосы торчали в разные стороны, что явно указывало на бессонную ночь. За соседней койкой ворочался Марк, его рука свисала на пол, пальцы иногда дёргались во сне.

– Ты опять не спал? – раздался из дверного проёма звонкий голос.

Элис стояла на пороге, её рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, светились в солнечных лучах, как медный шлем. В руках она держала свёрток, от которого пахло свежим хлебом и колбасой – явно позаимствованный с кухни праздничный завтрак. Она переступила порог, её зелёные глаза с любопытством скользнули по комнате, остановившись на Кирилле.

– Я принесла вам гостинец от повара Сереги, – шепотом объявила она, бросая свёрток на кровать Кости.

Марк мгновенно проснулся от шороха бумаги, его рука рефлекторно потянулась под подушку, где всегда лежал перочинный нож. Увидев Элис, он расслабился, но тут же нахмурился, прикрывая голый торс одеялом.

– Рыжая, ты вообще понимаешь, что заходишь в мужское логово? – проворчал он, но уже тянулся к свёртку, разворачивая его с явным интересом.

Костя на соседней койке застонал и потянулся, его спортивное телосложение едва умещалось на узкой кровати. Мяч, который он обычно держал во сне, покатился по полу с глухим стуком. Кирилл так и не оторвался от своего блокнота, его тонкие губы шевелились, он что-то беззвучно повторял. Элис подошла ближе, заглядывая через его плечо.

– Что ты там опять рисуешь? – спросила она, пытаясь разглядеть странные символы.

Кирилл резко захлопнул блокнот, его тёмные глаза на мгновение встретились с её взглядом, в них мелькнуло что-то дикое, почти животное.

– Ничего важного, – пробормотал он, пряча блокнот под подушку.

За окном раздался скрип тачки, дворник Сергеич начал свои утренние дела, расставляя скамейки для сегодняшнего праздника. Где-то вдали запел петух, его крик разорвал утреннюю тишину, словно напоминая, что сегодня тот самый день, который изменит всё.

Актовый зал с утра гудел, как разбуженный улей. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие пыльные окна, рисовали на полу бледные узоры, как призрачные декорации к грядущему спектаклю. На стенах висели недорезанные гирлянды из цветной бумаги, кое-где болтались обрывки скотча и забытые степлеры, а по полу были рассыпаны клочки картона, ленты, конфетти. Всё вокруг кипело: кто-то что-то тащил, кто-то спорил, кто-то просто стоял с раскрытым ртом, не зная, за что взяться. В воздухе витал запах клея, пота и праздника, он был тяжёлым, липким, но и одновременно по-детски волнующим.

На сцене под руководством тёти Люды младшие воспитанники колдовали над гирляндами. Девочка лет семи, с рыжеватыми косичками и веснушками на носу, тянулась изо всех сил вверх, стараясь дотянуться до верхнего яруса декораций. Её язык был прикушен от усердия, а пальцы липли к бумажной звезде, которую она держала обеими руками, словно это было нечто волшебное, способное изменить весь праздник.

– Тёть Люд, а можно я звёздочку приклею? – спросила она, покачиваясь на цыпочках.

Тётя Люда, утирая платком пот со лба, кивнула с уставшей, но тёплой улыбкой:

– Конечно, Леночка, только осторожно! Не навернись мне тут со сцены, а то праздник раньше времени начнём, с гипсом и сиренами.

Девочка хихикнула, сосредоточенно приложила звезду к гвоздику, и, прищурившись, прижала её ладонью, неровно, но с любовью. В этом жесте было больше искренности, чем во всех заранее напечатанных поздравительных речах, что позже прозвучат со сцены.