Денис Нижегородцев – Край биографии (страница 5)
Воротившись в Инасу – вполне себе русскую деревню у Нагасаки, мичман Российского императорского флота стремительным шагом приблизился к съемному жилищу, стоившему ему всего двадцать иен. Проследовал через несколько крошечных, аккуратно прибранных комнат. Навстречу метнулась чья-то тень, но сейчас он не желал никого видеть. А добравшись до кабинета, быстро скрылся за массивной дубовой дверью, снятой с военного корабля.
И почти сразу из-за тонкой бамбуковой стенки послышался вкрадчивый женский голос, произнесший с непередаваемым акцентом:
– Володья, ты это?
Но Владимир не ответил. Вместо этого он написал несколько писем, рассовал их по разным конвертам и убрал в стол. Из-за стенки вновь послышался женский голос:
– Володья, я волнуюся! Не хочешь меня смотреть?
Мичман усмехнулся искаженной русской речи и бросил взгляд на серию фотографических портретов, украшавших, словно иконостас, его небольшой письменный стол. С одной из карточек, как уже было замечено, на него смотрел знаменитый родитель, создатель периодической системы химических элементов Дмитрий Менделеев. С другой – миловидная японка, та, что сейчас пыталась прорваться в его кабинет. Наконец, с третьей, самой затертой, – еще одна женщина. Жгучая брюнетка, но не японка. Он всмотрелся в ее лицо и подумал, что она свела с ума многих мужчин.
– Не зря же ее рисовали Репин и Крамской, – произнес он себе под нос.
– Тебя я слышу, – вдруг раздался из-за стены голос. – Ты где?
– Здесь, Такушка, здесь! – Временную жену Менделеева звали Така Хидесима. – Будь покойна, все со мной хорошо!
– Я волнуюся, – призналась японка.
– А я как волнуюся!
Закончив дела, Владимир покинул рабочий кабинет, подхватил миниатюрную Таку на руки, подбросил вверх и закружил в воздухе.
– Нет, нет, нет, – заверещала она. – Нет, Володья, нет!
– Да, да, да! – смеялся он, раскручивая ее еще сильнее. – Да, Така, да!
Кажется, трудности перевода, какие неизменно возникали во взаимоотношениях русского и японки, вызывали у него лишь улыбку. Лицо Менделеева выглядело вполне счастливым. И стоило ему это сокровище всего каких-то сорок иен в месяц. Правда, перед тем как заключить мусумэ в обьятия, офицер аккуратно собрал все бумаги в стол, закрыл ящики на ключ, а потом точно так же запер и кабинет. Доверяй – но проверяй, как говорят в России!
А что касается незнакомки с картин Крамского и Репина – в свое время она едва не свела молодого человека в могилу… Сын великого химика и подававший большие надежды выпускник Морского кадетского корпуса сватался к Маше и даже получил ее согласие. Молодые люди обручились, что почти неминуемо вело и к скорому заключению брака. Владимир искренне и нежно, как бывает только при самом первом и сильном чувстве, ухаживал за своей зазнобой и связывал с ней всю будущую биографию. Они бродили вдвоем вдоль петербургских рек и каналов, катались на яхте и посещали модные столичные спектакли, не могли наглядеться друг на друга и уже выбирали имена своим детям.
– Первым родится мальчик, и мы назовем его Митей, в честь Дмитрия Ивановича! – засмеялась невеста.
– А если девочка? – спросил Владимир.
– Родится мальчик! – отрезала Маша.
А жених не спорил, ведь он боготворил ее.
Впрочем, с детишками пока не торопились. Перед молодым человеком маячило будущее пусть не великого химика, но хорошая карьера морского офицера. Мария тоже была из достойной семьи, как ни крути, дочь постановщика Александрийского театра. По всему выходило, что это будет долгий счастливый брак и дом – полная чаша. Особенно этого хотел создатель периодической системы элементов. Мало того, что женится сын, так еще и первенец, любимец, тот самый, кто после развода родителей остался с ним и не один год скрашивал существование слегка безумного гения. И однажды у отца вышел с наследником примерно такой разговор.
– Папа, я люблю ее всем сердцем! Но у кого-то могло сложиться впечатление, что ты немного торопишь события и хочешь заключения этого брака даже больше, чем мы с Машенькой…
– Ничего подобного, сын! – вскипел ученый, никогда не отличавшийся сдержанностью.
А когда понемногу успокоился, его глаза вдруг увлажнились. Что-то терзало Дмитрия Ивановича. Собрав разрозненные мысли вместе, он решился продолжить:
– Понимаешь, Володя, природа человека такова, что он всегда ненасытен, всегда хочет большего, – начал он издалека. – Взять меня. Семнадцатый, самый последний ребенок в семье! На свет появился в далеком Тобольске, почти за три тысячи верст отсюда!
И он напомнил краткую предысторию своей жизни, полной испытаний и драматических поворотов. Родился в провинции, где отец руководил гимназией, и семья Менделеевых поначалу занимала видное положение. Однако здоровье батюшки стремительно ухудшалось, он потерял место на службе и к концу жизни почти ослеп. Все тяготы хозяйства и поиск средств для пропитания оравы детей легли на мать. И неизвестно, что было бы, не сжалься над ней брат, поставив женщину управлять семейной стекольной фабрикой. Дела ненадолго пошли в гору. Но уже в тринадцать лет Митя остался без отца. Еще через год дотла сгорела фабрика. А еще через два, едва поступив в педагогический институт в Санкт-Петербурге, юноша стал полным сиротой, лишившись и матери.
– Что из меня могло получиться? Жалкий коллежский регистратор! – произнес он с чувством, напомнив о самом низшем чине тогдашней Табели о рангах.
Но судьба распорядилась иначе. Он с золотой медалью окончил отделение естественных наук педагогического института. В двадцать два стал магистром химии, в двадцать три – приват-доцентом, а в тридцать – профессором уже Императорского Санкт-Петербургского университета. Об этом напомнил ему уже сын.
– Да, да, да, – отмахнулся Менделеев-старший. – Но я хотел сказать о другом…
Из его глаз неожиданно брызнули слезы.
– Батюшка! Что с тобой? – с тревогой спросил Владимир.
– Ничего, – вновь отмахнулся тот, – просто в глаз что-то попало…
– Ладно… Но еще о чем ты хотел рассказать?
– Ой… Не время еще, Володечка, не будем сейчас об этом. Иди с Богом, занимайся! – напутствовал отец, украдкой утирая глаза.
А молодой мичман, выпустившись из Морского корпуса, уже служил во флоте и львиную долю времени проводил на кораблях. Увольнительные на берег, разумеется, тоже случались. Тогда они бродили с Машей по Дворцовой набережной, сворачивали на Зимнюю канавку, шли к Марсову полю и наблюдали грандиозную стройку века на Екатерининском канале, где позже вырастет Спас на крови. Иногда они встречали рассвет на улице, отдавая дань магии белых ночей и гуляя до утра. Но обе семьи, что Юрковских – родителей Машеньки, что Менделеевых, были покойны, зная о чувствах молодых.
Пока в один погожий день Маша не пропустила запланированное свидание. Молодой человек не знал, что и думать. Забеспокоившись, пошел к Юрковским. Однако эти милые люди вдруг ответили ему, что Маша не принимает. А будущий тесть отчего-то прятал глаза и с трудом выдавил из себя даже пару слов. Владимиру так и не сказали, что случилось. А гордая натура вкупе с природной деликатностью не позволили ему потребовать объяснений громким командным голосом.
Вернувшись на службу, он принялся гадать о том, чем мог обидеть свою прекрасную возлюбленную. Как назло, инцидент выпал на дальний поход. Учения следовали одно за одним. И все то время он провел в своего рода мысленной тюрьме, не получая от любимой писем, терзаясь догадками и подозрениями. Пока однажды не узнал от одного из сослуживцев, что единственная и неповторимая ему не верна. Причем об этом знали все – все, кроме него!
– Что? Что ты сказал?! – заорал обычно тихий и деликатный Владимир Менделеев.
Первой мыслью было вызвать наглеца на дуэль. Но двух моряков успели растащить, прежде чем дело успело принять фатальный оборот. Да и «обидчик» признался, что он ни при чем, всего лишь поделился слухами о предстоящей свадьбе, которые и без него циркулировали среди пьяных матросов. Согласно этим сведениям в ближайшее время Машенька выходила замуж совсем за другого человека…
– Что ты сказал?! – во второй раз возопил Владимир.
Он был вне себя от ярости и недоумения. Потребовал объяснений хотя бы от отца, написав злое письмо без привычного «милый папенька» и с ходу спросив, знал ли тот… Выяснилось, что знал, как и все, просто не хотел лишний раз мучить сына.
Такое объяснение не устроило Владимира. Впервые в жизни он проявил жесткость, даже по отношению к начальственному составу на своем корабле. В ультимативной форме настоял на увольнительной в столицу, заявив, что, если его не отпустят, он не знает, что с собой сделает! Окружающие офицеры, наблюдая за состоянием мичмана, поняли, что это не просто слова. И вскоре он сошел на берег.
Тогда-то Менделеев-старший и открыл ему все. Про то, что ветреная невеста не только отменила свадьбу с Володей, но стремительно выскочила за другого. Причем соперником оказался скучный чиновник старше ее на восемнадцать лет! Последнее прозвучало прямо как пощечина. Бравый офицер растерял остатки воли, и по его обветренным щекам щедро покатились слезы. Горевал и отец, переживая все в не меньшей, а, возможно, даже большей степени. Так и проплакали вдвоем ночь напролет, запершись в большой комнате на ключ. А чтобы хоть как-то облегчить душевную муку сына, знаменитый химик, наконец, дорассказал ему и свою собственную историю.