Денис Нижегородцев – Край биографии (страница 4)

Но зачем тогда Джорджи Греческий прикупил бамбуковую палку, которой позже ударил несостоявшегося убийцу? И откуда буддийский монах знал о том, что она будет сильнее сабли (меча), а после покушения, согласно тому же пророчеству, по указанию Александра III трость засияет блеском драгоценных камней?

Еще одна странность – как мог потомственный самурай, солдат, полицейский, всю жизнь проходивший с оружием и имевший соответствующую подготовку, так нелепо распорядиться шансом расправиться со своей жертвой? И как мог наследник российского престола после двух потенциально смертельных ударов острейшей сабли отделаться лишь царапинами?

Наконец, почему сам Цуда Сандзо так и не объяснил мотивов своего поступка, а когда все же раскрывал рот, шептал нечто невразумительное? К примеру, о Русско-японской войне, до которой было еще как до Китая, или делал другие прогнозы на будущее… Ни одна из названных версий так и не дала этому объяснения! Потому что никаким сумасшедшим и тем более фанатиком-одиночкой Цуда Сандзо не был. А почти за каждым «актом безумия», будь то выстрел Освальда в Джона Кеннеди, нападение Марка Чепмена на Джона Леннона или покушение Фанни Каплан на Ленина, стояли совсем другие люди…

Решение судьбы загадочного Цуда Сандзо спровоцировало не меньший кризис, чем само покушение. Петербург требовал для него самого сурового наказания. Но председатель Верховного суда Японии, назначенный всего за несколько дней до инцидента, отказался применить смертную казнь. Дошло до того, что один из японских министров предложил убить полицейского без суда и следствия, а затем обставить все как смерть от болезни. Но в результате Цуду приговорили к пожизненной каторге в «японской Сибири» – на малозаселенном тогда острове Хоккайдо, где в сентябре 1891 года, согласно официальной версии, фанатика свела в гроб пневмония…

Но пока еще он мучился только от последствий силового задержания. Урон здоровью оказался достаточным для того, чтобы не привлекаться к самым тяжелым работам. Вместо возведения в глухой тайге дорог и мостов ему доверили плетение корзин. Как и изможденному старику с пустыми, выцветшими глазами, который подсел рядом. Одной ногой тот был уже в могиле – глухой кашель выдавал в нем пациента с чахоткой, или по-иному бугорчаткой, или золотухой[6].

– Надоело плести… – признался Сандзо.

– Радуйся тому, что есть, – буркнул собеседник и закашлялся.

– Эх… – Цуда поморщился и отсел. – Как вообще я могу вам верить?

Старик пожал плечами. И даже это движение отразилось болью на его лице.

– А встречу ли я там, потом, Сайго Такамори?

– Может – да, а может – нет… Все зависит… – Старик не закончил фразу, вновь охваченный приступом кашля.

– Я выполнил свою часть сделки! – Бывший полицейский неожиданно вышел из себя. – А значит, вы обязаны выполнить свою!

Старик лишь кашлял.

– Ладно… Последний вопрос… – Цуда немного успокоился. – Покину ли я пределы Японии, чтобы встретиться с Сайго в русской Сибири или какой-то другой далекой стране, а может, даже на другой планете? Или же останусь в милой сердцу Японии, чтобы каждый день любоваться священным видом на гору Фудзи либо вкушать плоды из моего любимого сада в Оцу?

– Японию будешь видеть каждый день, – буркнул пожилой каторжанин, но в его словах прозвучала зловещая нотка. – Ведь ты окажешься в месте, где обрел свою смерть…

Цуда осекся на полуслове, будто охваченный неким неприятным откровением:

– В тюрьме? На Хоккайдо? На каторге?! – вырвалось у него даже помимо воли.

Потомку самураев, который еще мгновение назад был более чем уверен в себе и сделанном выборе, стало нечем дышать:

– Вы хотите заразить меня чахоткой? И наблюдать за моей долгой и мучительной агонией? – спросил он сдавленным голосом.

Старик не нашелся, что ответить.

– Но почему? Позвольте мне сделать сеппуку, а вы сослужите мне в этом!

– Такую честь еще нужно заслужить…

– А я не заслужил?!

И снова молчание в ответ.

– А что, если я проговорюсь за время долгой и мучительной болезни? Если расскажу всем, что и для кого я сделал?!

– Ты слишком болтлив, это правда… – тяжко вздохнул престарелый корзинщик.

В его дряхлом теле неожиданно пробудились неведомые прежде силы. И в следующую секунду, воспользовавшись приемом из восточных единоборств, старик исполнил роль палача. Так и не предоставив Цуде Сандзо чести совершить ритуальное самоубийство. Погибший упал навзничь, попутно разметав плетеные корзины в разные стороны. И вряд ли даже успел подумать о Такамори, Японии, горе Фудзи и фруктовом саде в Оцу. Они исчезли как сон. А бывшего полицейского отправили на подлинную каторгу, в… отстойник душ[7], где можно провести много больше времени, чем один пожизненный срок!

По официальным данным, Цуда Сандзо скончался на каторге в возрасте 36 лет, всего через пять месяцев после инцидента в Оцу и спустя лишь три дня после того, как заключенный заболел пневмонией.

Спустя еще пару месяцев таинственного палача отпустили с каторги на все четыре стороны. Он по-прежнему был очень болен и наверняка не успел бы насладиться всеми радостями, какие дарует вольная жизнь. Но, преисполнившись важностью порученной миссии, твердой походкой зашагал прочь от тюремных стен.

В начале следующего года его видели уже в Нагасаки. Здесь незнакомец кашлял уже реже – давал знать о себе мягкий морской воздух. Но это было временное облегчение, необходимое, чтобы завершить дела.

Из Нагасаки он направился в соседнюю деревушку Инаса, живописно нависавшую над заливом Восточно-Китайского моря. В местность, которая давно привлекала внимание русских моряков и мусумэ – японских девушек, служивших им временными женами. Один из офицеров с одной звездой на золотом погоне, выдававшей в нем мичмана российского императорского флота, даже не удивился, когда старик вошел без стука и встал на другом конце комнаты, поправляя маску на лице.

– Что с самураем? – Хозяин дома решил обойтись без прелюдий. – По слухам, занемог из-за пневмонии?

– Меньше верьте слухам. Все уже кончено.

– Он говорил о Такамори, о Японии, о Фудзи?

– Да, – подтвердил гость. – Мечтал о лучшей жизни после смерти и о встрече с Сайго Такамори, разумеется.

– Все мы ищем утешения, даже в самых темных уголках собственной души. Но не всем дано его найти! – Моряк оживился. – Итак, Цуда сделал свое дело, вы – свое. Вопросы остались?

Старик почесал в затылке:

– Это, конечно, не мое дело…

– Конечно, не ваше! – перебил человек в форме, но затем все же дал развить мысль.

– Но… что, если бы Цуда нарушил ваш приказ, размахнулся чуть сильнее и лишил жизни царевича?

– Цесаревича, – поправил русский офицер. – Исключено! Мы провели недели тренировок. Сандзо должен был лишь напугать принца. Оставив рубцы на его черепе и поселив в душе неприязнь к вашему брату, он сделал так, чтобы мы уж точно не проворонили Русско-японской войны спустя тринадцать лет…

– Это я могу понять, – согласился старик. – Но всякое же могло быть…

– Не могло! – отрезал собеседник. – Конечно, партизаны времени попытались вмешаться в ход истории, не без этого. На секундочку, они первыми разыскали этого Цуду и уже потом надоумили нас сделать из него фанатика, мечтающего встретиться с давно уже скончавшимся Такамори, двойным агентом. Сначала он должен был убить Николая, а потом не должен… В результате мы защитили временной континуум, психопат с чистой совестью отправился в отстойник, а вы сослужили нам прекрасную службу, разобравшись с самим Цудой Сандзо!

– Все понятно, Владимир Дмитриевич…

– Теперь ваша семья под надежной и, главное, пожизненной защитой СЭПвВ[8] для всех поколений ваших потомков! А это уже не те копейки, какие выплатило царское правительство двум рикшам, до сих пор уверенным в том, что это они спасли нашего Николая Александровича.

– Спасибо, Владимир Дмитриевич, – проговорил смущенный старик.

– Не за что!

После чего оба обратили взгляды на фотографию над рабочим столом морского офицера. На снимке Владимир Дмитриевич Менделеев, – а это был он, – позировал рядом с отцом, великим ученым Дмитрием Менделеевым.

– Ну, все тогда? – уточнил хозяин дома.

– Да… – как-то невесело протянул гость.

Вместе они вышли в залитый солнцем внутренний дворик. Подойдя к старому клену и на всякий случай осмотревшись по сторонам, японец достал из складок кимоно острый нож – танто, опустился на колени и тяжко вздохнул.

– Там мне будет лучше, чем Сандзо?

– Несомненно…

Сразу после этого самурай совершил сеппуку. А русский офицер сослужил ему службу, срубив заранее приготовленной катаной голову с первого удара.

– Ну, с Богом… – резюмировал он.

Глава 2

Мусумэ

У самурая нет цели, есть лишь путь, а путь самурая – это стремление к смерти. Губы Владимира беззвучно повторили красивую цитату из Бусидо[9]. Смысл ее был прост: истинный воин должен помнить о смерти каждую минуту, с того момента, как он берет в руки палочки для новогодней трапезы, и до последнего вздоха в конце уходящего года…

Вскоре тело усопшего поглотило море, омывавшее японский остров Кюсю. К роду людскому оно было уже не так благосклонно, как к живописным сопкам на берегу. Тайфуны, прозванные с чьей-то легкой руки камикадзе, дважды разметали в этих местах флот одной из самых больших империй в человеческой истории[10]. А благодаря местной привычке умирать раньше срока море годами скрывало в своих глубинах еще и сотни обезглавленных тел самураев.