Денис Нижегородцев – Финское королевство (страница 9)
По слухам, Валентин Александрович заявился с ним на заседание художников «мирискусников» – была такая художественная группа. И пока ждал остальных, устроил для коллег маленькое представление: установил во главе стола для совещаний изображение самодержца, а верх картины замаскировал, тем самым создав у всех входящих полное впечатление, что перед ними сидит живой царь!
Конечно, всё это слухи, коих вокруг фигуры нашего примечательного соседа было предостаточно. Он прожил всего сорок шесть лет, но яркой кометой пролетел над Лилиоками и оставил неизгладимый след над нашими головами.
– Валентин! Валентин! Ты не хочешь нарисовать этот берег? – из полудрёмы Серова вывел голос Леонида Андреева, ещё одного частого гостя королевства Лилиоки.
Художник бросил взгляд на залив, где вот‑вот собирался разыграться шторм:
– Хочу, конечно, и нарисую.
– Не все портреты писать, – проворчал Андреев.
– Не волнуйтесь. Вот ваш напишу – и успокоюсь…
Леонид Андреев имел собственную виллу Аванс всего в нескольких верстах от Лилиок – в Ваммельсуу. Но пока что он бывал у нас только наездами, ещё не решившись на грандиозное дачное строительство. С Серовым, насколько мне известно, его связывала нежная многолетняя дружба. Кроме того, художник действительно задолжал литератору портрет. Они обсуждали его написание в течение нескольких летних сезонов, пересекаясь на разных дачах и всякий раз возвращаясь к этому разговору. А когда Андреев уже и сам поселился неподалёку, выбора у Серова не осталось.
Сам Леонид был не менее примечательным соседом, чем Валентин. А по состоянию на начало нашего века обладал едва ли не большей узнаваемостью и популярностью. Мрачные картины жизни, отображённые в его прозаических произведениях, приводили к обморокам у многих знакомых мне экзальтированных дам, а господа всерьёз обсуждали, не является ли творчество нашего дорогого соседа ничем иным, как происками самого дьявола! Я не шучу – сам неоднократно слышал подобное. Достаточно сказать, что его высокий трёхэтажный дом в Ваммельсуу финские крестьяне прозвали Пирулинной, что в переводе означает Замок Дьявола, ни больше ни меньше!
Соседа я наблюдал и мрачным, и весёлым, и усталым, и полным жизненных сил – готовым немедля сесть в повозку или в лодку с мотором, которой он очень гордился. Чтобы отправиться куда угодно, в неизведанное, без какого‑либо плана и ясной перспективы. Но чаще я вспоминаю его таким…
По террасе Замка Дьявола расхаживал взад‑вперёд его хозяин. Читал свою рукопись старой полуглухой кухарке. Леонид Николаевич не делал разбора среди своих слушателей: если рядом никого больше не находилось, мог зачитать любой, даже самый страшный отрывок ребёнку, корове или собаке. В данном случае под руку нашему гениальному современнику попалась кухарка, которая не могла отказать хозяину, но одновременно и не сильно понимала, о чём идёт речь.
– Некто в сером, именуемый Он, говорит о жизни Человека. Подобие большой, правильно четырёхугольной, совершенно пустой комнаты, не имеющей ни двери, ни окон. Всё в ней серое, дымчатое, одноцветное: серые стены, серый потолок, серый пол. Из невидимого источника льётся ровный, слабый свет – и он так же сер, однообразен, одноцветен, призрачен и не даёт ни теней, ни светлых бликов, – проговорил писатель.
После чего кухарка жалостливо поглядела на хозяина: «Ну всё, можно идти?»
– Иди, иди, милая, – великодушно отпустил Андреев. И, не увидев ничего в бездонном взгляде своей работницы, продолжил: – На Нём широкий, бесформенный серый балахон, смутно обрисовывающий контуры большого тела. На голове Его такое же серое покрывало, густою тенью кроющее верхнюю часть лица. Глаз Его не видно. То, что видимо: скулы, нос, крутой подбородок – крупно и тяжело, точно высечено из серого камня. Губы Его твёрдо сжаты…
Но одной высокой литературой сосед не ограничивался. Человек он был многогранный. В какой‑то момент Лиличка даже посвятила его в придворные фотохудожники своего королевства. Ибо значительную часть времени Леонида Николаевича можно было наблюдать «охотящимся» за белками в лесу или выглядывающим поверх высокой травы, точно американский индеец. Всюду он таскал за собой массивный фотоаппарат. И в поисках удачного кадра мог подолгу сидеть в засаде – в том числе на нашем участке, – чтобы потом неожиданно выпрыгнуть и щёлкнуть затвором.
– Смотрите и слушайте, пришедшие сюда для забавы и смеха. Вот пройдёт перед вами вся жизнь Человека, с её тёмным началом и тёмным концом. Доселе небывший, таинственно схороненный в безграничности времён, не мыслимый, не чувствуемый, не знаемый никем – он таинственно нарушит затворы небытия и криком возвестит о начале своей короткой жизни…
– И вам добрый вечер, Леонид Николаевич! – Я спрятал лёгкое смущение за официальной деликатностью. – Не изволите пройти вместе на ужин?
– Не изволю! Юра, посмотрите на эту белку! Я битый час дожидаюсь, пока она‑таки сгрызёт свой орех!
Я посмотрел на белку вслед за фотохудожником:
– Полагаю, можно и вовсе не дождаться. А ужин имеет свойство остывать…
– Позвольте… Пошла‑пошла‑пошла… – Белка вдруг решила обмануть наши ожидания, и сосед унёсся вслед за ней куда‑то уже за границы Лиличкиного королевства.
Часто в нашем парке можно было наблюдать Андреева и вместе с Серовым. Последний любил прогуливаться не спеша. В то время как первый кружил вокруг на велосипеде.
– Леонид, успокойся, утихомирься. У самого‑то голова кругом не идёт? Когда ты уже остановишься?
– Когда рак на горе свистнет.
– Книги, фотография, велосипед… Ты никогда не выберешь что‑то одно!
Продолжая нарезать круги, Андреев едва не проехал Серову по ногам.
– А почему твой дом финские крестьяне называют Пирулиной? – Отшатнувшись, художник решил сменить тему.
– Почем мне знать?
– А Пирулина в переводе с финского – замок дьявола!
Оставив вопрос без ответа, Андреев укатил далеко вперёд. Сам он называл свою усадьбу Аванс: по слухам, деньги на её обустройство взял в долг у издательства. В то время как молва человеческая чего только о нём не говорила. Леонида Николаевича называли и русским Эдгаром По, и сфинксом российской интеллигенции. И он тоже был нашим соседом.
Проехав далеко вперёд, Андреев бросил велосипед и на ногах съехал вниз по крутому склону. Когда надоедала техника фотосъёмки – уникальная для своего времени – он спускался к заливу, где его уже дожидался целый флот из яхт, лодок и лодочек. Была среди них, к примеру, моторная лодка Савва, названная в честь сына писателя. Савву, в свою очередь, назвали по имени нашего известного мецената Саввы Морозова. Андреев и других своих детей называл в честь ушедших друзей: Веру – как актрису Веру Комиссаржевскую, а Валентина – как ближайшего друга и соседа по даче Серова.
Добравшись до воды, Андреев прыгал в лодку, заводил мотор и принимался рассекать по заливу, уносясь куда‑то далеко‑далеко, едва ли не в эстонские пределы. Следом неспешно выходил на берег и Серов. Провожал друга взглядом. А сам садился на пенёк или кусок гранита, доставал краски и припасённый альбом и принимался зарисовывать открывавшуюся картину…
– Ты не понимаешь… – Ещё часто говаривал один другому.
– Ну объясни! – Требовал второй.
– Метод растро базируется на трёх цветах – трёх точках, которые в дальнейшем дают цветовую гамму. Братья Люмьер использовали для этого обыкновенные зёрна крахмала. Крахмал гранулирован до мелких составляющих величиной в одну десятую микрона. Дальше он окрашивается в три основных цвета. Правда, вместо красного берётся оранжевый. Всё это помещается одним ровным слоем на стекло. Промежутки между гранулами засыпаются чёрной сажей и покрываются защитным слоем. Таким образом получается цветной фильм, цветофильтр в котором хаотично разбросан в виде маленьких линзочек! – Так сущность цветной фотографии Андреев объяснял уже мне. Но какой я собеседник? Я лишь кивал и поддакивал, провожая его от нашего дома до Аванса.
Кстати, вилла Андреева была оснащена по последнему слову техники: электричество, центральный водопровод и даже телефон, по которому можно было в любой момент набрать друзей в Петербурге. Последнее, что я помню, – как из его дома донёсся звонок. Андреев нехотя поднялся и оставил меня одного на террасе:
– Нет, в Англии быть не могу. По месту оседлости я – финн, потому навсегда уже пустил корни в этой земле!
Умер он здесь же, уже в независимой Финляндии, вскоре после Октябрьского переворота. А я до сих пор вижу его в Лилиоках: как он устраивает фотоохоту в нашем парке, или качается в кресле‑качалке на нашей террасе, или проявляет цветные фотографии в небольшой тёмной комнатке виллы Аванс, куда меня однажды угораздило заглянуть. Благодаря этим снимкам я и теперь могу видеть свою Лиличку на единственном цветном изображении, чудом совершившемся ещё до повсеместного внедрения технологий.
– В ночи небытия вспыхнет светильник, зажжённый неведомой рукою. Это жизнь Человека. Смотрите на пламень его. Это жизнь Человека! – Декламировал Андреев. А я теперь вынужден читать его только в переводе с французского…
Ещё один наш выдающийся современник – Александр Иванович Куприн, автор «Поединка», «Гранатового браслета», «Олеси». Дай бог ему здравия! В Лилиоках и окрестностях дачи он не имел, но, как и многие, наезжал по праздникам и часто присутствовал в жизни нашей. Не могу представить типичного финского лета и без этой значительной фигуры.