Денис Нижегородцев – Финское королевство (страница 11)
Куоккала… Знаменитые репинские Пенаты… Если вы не были там, я не смогу даже близко передать атмосферу этого исключительного места, где каждую среду можно было встретить весь цвет культурной России. Пожалуй, посвящу им отдельную главу, а пока…
На огромной веранде, при хорошей погоде превращавшейся ещё и в мастерскую, Репин писал знаменитый впоследствии портрет Марии Андреевой. По правую руку от мастера сидел Горький – тогдашний спутник жизни артистки МХТ. И если верить другому нашему соседу Андрееву, уже в шестой раз прилюдно читал вслух «Детей солнца». Помимо модели, художника и нас с Лиличкой, его слушали Куприн и пара ныне забытых писателей, которых, к стыду моему, мне теперь уж и не вспомнить!
– Старый барский дом. Большая, полутёмная комната. В её левой стене – окно и дверь, выходящие на террасу. В углу – лестница наверх, где живёт Лиза. В глубине комнаты – арка, а за ней столовая. В правом углу – двери к Елене, книжные шкафы и тяжёлая старинная мебель. На столах – дорогие издания. На стенах – портреты учёных‑натуралистов. На шкафу белеет чей‑то бюст…
Это было не самое моё любимое произведение Алексея Максимовича. И что уж говорить, я не придавал тогда особого значения всему, что видел и слышал каждый день. Зато сегодня эти сцены стоят перед глазами бесценными цветными фотографическими кадрами в чертогах моей памяти…
Из Пенатов, с заездом в Лилиоки, возвращались в город ближе к ночи – почти в пустом вагоне. Я да Куприн.
– Репин перед уходом не спросил вас, что думаете о сегодняшнем портрете? – поинтересовался писатель.
– Он мне не понравился… – признался я. Сошлись на том, что и головной убор был выбран неудачно, и сама модель чем‑то напомнила уже помянутую Александру Фёдоровну, царствие ей небесное… А по словам Куприна, даже и сам художник оказался не очень доволен своим творением.
В темноте не сразу обнаружили, что рядом спит ещё один путешественник. Перешли на шёпот. Хотя установить личность и даже разглядеть пол случайного попутчика не представлялось возможным – тот напрочь закрылся от нас газетой.
– Я могу и вовсе молчать, – предложил Куприн. – Вот также пристроиться к окошку и… Но вы обещали поделиться одной небезынтересной информацией!
– Ах да… Сегодня случилось историческое событие, которое вполне бы могло остаться незамеченным…
– Рассказывайте, не томите! – потребовал Куприн. – Что случилось? Горький сознался в любви к императору?
– Нет‑нет… – усмехнулся я. – Но сегодня Репин согласился наконец покинуть свои гостеприимные Пенаты и в следующий вторник быть у нас, в Лилиоках!
– О, поздравляю!
– Спасибо!.. Меня, правда, там уж не будет… – Тогда оба порадовались за Лиличку. Но не успели договорить, как нас прервал голос кондуктора:
– Просыпаемся! Поезд подъезжает к конечной станции.
Тогда и неизвестный попутчик резко стащил с себя газету, вскочил на ноги и первым ушёл в тамбур. При этом по пути… поклонился каждому из нас как старому знакомому. Мы же переглянулись, не признав в «соседе» своего. Но так как у Куприна была и есть замечательная память на лица, позже он рассказал мне, кого мы встретили в вагоне. Это был Леонид Красин… Террорист, руководитель Боевой группы при ЦК большевиков. Кстати, хороший знакомый Горького. Вот такие у нас были соседи.
V. РАЗРЫВ
Я сильно нажал на перо, и оно прорвало исписанный лист, оставив на подоконнике кляксу. А вдобавок сломалось пополам. Последнее, что я успел записать в своей «бухгалтерской книге», прежде чем кое‑как соединил две разрозненные части вместе: «Глава V. Разрыв»…
Я вновь накричал на подчинённого, указав тому на недочёты в разложенных на столе схемах строительства дорог. Сотрудник неумело оправдывался. Но если я видел какой‑то недостаток и полагал нужным об этом сказать, никакое оправдание уже не могло иметь для меня силы.
Отослав человека полностью переделывать все чертежи, над которыми, быть может, он корпел не один день, я принялся за письмо к тебе: «Душа моя, любезная моему сердцу, ненаглядная моя женушка, моя Лиличка! Всей душой, всеми мыслями рвусь к тебе, моя голубка! Не бывает минуты, чтобы я не думал о тебе, не разговаривал с тобой, не имел в голове твоего светлого образа! Перед глазами мысленно представляю твой последний портрет. Намеренно не вешаю его здесь, чтобы никто другой не посмел смотреть на тебя моими глазами. На нём ты уже не так юна, как у Крамского, но неподражаемо лучше: пополнела, похорошела, налилась светом и здоровьем. Такую я тебя люблю ещё больше и буду любить всегда! Уверен, что сеансы у Репина были незабываемы: у него всегда набивается столько зрителей, что не убравшиеся, степенно прогуливаясь под окнами снаружи, вынуждены заглядываться на внутренний художнический процесс как бы ненароком… Спасибо Илье Ефимовичу за то, что сохранил твою красоту для меня!»
На веранде, залитой колючим скандинавским солнцем, под чириканье птиц и освежающий ветер с залива знаменитый наш сосед Илья Ефимович Репин рисовал мою любимую артистку и романистку Лилию Козловскую. Она позировала на месте Марии Андреевой и была уже без живота. Но с бледным, явственно нездоровым оттенком на лице. Глядя на неё, мастер стёр на щеках портрета румянец. А затем, недовольный собой, принялся перерисовывать и предыдущие штрихи… Чтобы потом снова их стереть и вернуть румяна на кожу – борясь с собой, требованиями к реализму в искусстве и текущим состоянием модели.
Рядом с книжкой сидела Татьяна, подруга, сопровождавшая мою жену повсюду.
– Илья Ефимович, у меня шея затекла, – пожаловалась Лиля.
– Лилия Святославовна, ещё одну минуту, – проворчал в ответ гений. – Я же как раз перехожу к вашей шее.
– Илья Ефимович, щекотно, – добавила супруга с горьковатой усмешкой, сидя на заметном расстоянии от художника.
– Что щекотно? Где щекотно? – испугался Илья Ефимович.
– Ну как же, вы сейчас столь бесцеремонно коснулись кистью моей шеи, – продолжила она начатую игру.
Только тогда Репин и Татьяна разом рассмеялись. И Лиля тоже улыбнулась – чуть натужно. После чего Татьяна вдруг увидела чьих‑то детей, которые, толкаясь, наблюдали за процессом написания портрета через окно.
– А ну, кыш отсюда! Любопытные варвары! – Отложив книжку, она погрозила им кулаком.
Дети с криками унеслись прочь.
– Может быть, зашторим окна? – предложила Татьяна.
Но Репин уже принялся убирать принадлежности для рисования:
– Зачем же? В этом уже нет никакой необходимости. Можете вставать, Лилия Святославовна, сеанс окончен.
Лиля распрямила спину и с трудом поднялась. Татьяна тут же встала, чтобы ей помочь. Но та жестом показала, что дальше сама. Репин тоже участливо и с жалостью посмотрел на свою любимую модель. Наш дорогой сосед уже делал наброски с неё раньше – но выглядела она иначе.
Я стоял в полушубке, обдуваемый всеми южными ветрами. Да, это был юг нашей необъятной Родины – но попробуйте‑ка простоять хотя бы полчаса у черноморского побережья в феврале, когда там задувает сильный ветер.
В руках я держал неизменный блокнот, в котором схематично зарисовывал ветку железной дороги, пробиваемую вдоль берега. Но, перелистнув страницу, вернулся к неоконченному письму к тебе: «Незаметно пролетели ещё полгода, а я так и не смог вырваться… Даже на Рождество… Надеюсь, что к Пасхе закончу свой Сухум и переберусь с этого края света к тебе под бочок – в Петербург! Чтобы, надеюсь, уже не расставаться так надолго. Буду каждый выходной навещать тебя в Лилиоках, если не захочешь жить в городе. Неотложные дела, как ты понимаешь, не дают возможности быть рядом постоянно, заботиться о тебе, любоваться тобой… Но я спокоен, что ты не скучаешь, что весёлое дачное общество – само собой, поредевшее зимой – не даст тебе загрустить.
Денег на терийокском счету всегда вдоволь. Посылай нарочного‑нотариуса с моим факсимиле – чтобы хватало на все твои нужды или забавы… А Святославу я сам переведу деньги в Морской корпус. Надеюсь, что все втроём мы встретимся в Великое Христово Воскресенье, а уж летом проведём и все каникулы с сыном в усадьбе!».
Вскоре я уже подходил к местной почте. Очередной конверт почти ничего мне не стоил. А барышня‑делопроизводитель знала меня не только в лицо и по имени‑отчеству, но, кажется, могла пересказать уже и всю мою жизнь. Я ходил сюда, как на службу. И если бы моя скромная персона ещё имела какой‑то вес в нашей стране, следовало бы назвать моей фамилией скамью при почтовом отделении, на которой я часто засиживался в редкие минуты отдыха.
«Вот пишу тебе, Лиличка, и слёзы любви капают на письмо. Поскольку почта наша по бездорожью опаздывает, возможно, уж вернусь раньше неё. Не трудись писать ответ – скоро сам обниму тебя и расцелую с приездом! Твой душою навек, Юрий», – подписал я и аккуратно запечатал конверт.
Когда Лиличка, рыдая, дочитала только что полученное письмо, пасмурная, дождливая, холодная весна, заглядывавшая в окна моего кабинета в Лилиоках, весьма соответствовала её настроению. Она сидела за рабочим столом, в моём кресле, как раз под своим знаменитым портретом – вторым по счёту из трёх, по которым внимательный глаз уже мог проследить происходившие с ней изменения.