Денис Нижегородцев – Финское королевство (страница 10)
Однажды в вагоне первого класса поезда Санкт‑Петербург – Выборг к популярному литератору подсела журналистка. Сам он ехал в соседнюю с нами Куоккалу – на читку пьесы «Дети солнца». С хитрым татарским прищуром перечитывал письмо‑приглашение с размашистым «М. Горький» внизу. Знаю, потому что у Лилички было такое же… Ну а Куприна атаковала юная барышня.
– Александр Иванович, только что прочитала ваш «Поединок». Замечательное произведение о русской жизни!
– Вот спасибо! – писатель благодарно улыбнулся и спрятал письмо.
– Но, пользуясь случаем, хотела задать вам всего один маленький вопросец. Можно?
– Попробуйте!
– Я из «Петербургских ведомостей», нештатный автор, – затараторила барышня. – А редактор попросил меня обязательно спросить кого‑нибудь из выдающихся писателей, которых повсеместно можно встретить в Петербургской Финляндии… Простите, я разволновалась…
– О чём спросить‑то? – Куприн человек хоть и добрый, но тоже не простой.
– Я сейчас достану блокнот и в точности запишу ваш ответ! Чтобы не было никаких ошибок, никакой фантазии с моей стороны! – Журналистка действительно достала из сумочки бумагу и карандаш. – Скажите, Александр Иванович, только честно…
Куприн немного напрягся.
– …Над чем вы сейчас работаете?!
Такая длительная подготовка и такой простой вопрос едва не выбили Куприна из колеи.
– Пишу роман «Нищие», – ответил он после паузы, посмотрев на юное создание со смесью лёгкой жалости и анатомического интереса.
Пока та аккуратно выводила в блокноте: «Пишет роман «Нищие»».
Когда модному писателю слишком досаждали репортёры, он привычно отвечал всем: «Пишу роман «Нищие»» – чтобы не говорить, над чем работает в самом деле.
– Зачем же вы это делаете? – спросила однажды Лиличка за чаем в Лилиоках.
– Как зачем? – искренне удивился наш гость. – Надо же дать человеку заработать. Сам был в их шкуре, тоже трудился репортёром…
«Роман «Нищие» повествует о судьбе нищих в нашей стране, о различных невзгодах, которые нищие испытывают каждый день, и о том, как непросто быть нищим», – продолжала записывать за ним барышня в вагоне.
Однако ни одной главы из этого перспективного произведения Куприн так и не выдал. Нищие были излюбленной темой другого нашего соседа… А случай в поезде вскоре стал восприниматься как любимый дачниками анекдот.
Алексей Максимович Пешков, вошедший в историю под псевдонимом «М. Горький» (дай бог и ему здравия), снимал виллу Линтула здесь же, в овеянной литературной славой Куоккале. Куприна он встречал как дорогого гостя и старинного приятеля. И хотя тот не хотел отпускать извозчика, предпочитая двигаться дальше, Горький умело завлек его к себе.
– А как же Пенаты, едемте? Вы же там собирались читать свою пьесу? – спросил автор «Поединка».
– Э‑нет, брат… – Горький приобнял Куприна за плечи и повёл к своему дому. – Прежде чем ехать к Илье Ефимычу, рекомендую как следует подкрепиться! Поесть чего‑нибудь, знаете ли… Всё‑таки мы не лошади, питаться сеном нам и не по нутру!
– Намекаете на любовь Репина к растительной пище?
– Даже не намекаю, мой дорогой товарищ, а говорю прямо текстом!
Разговор прервал велосипедист, стремительно приближавшийся к горьковской даче.
– Андреев, – изрёк хозяин.
– Вне всяких сомнений, – согласился Куприн.
Леонид слез с велосипеда, и все трое проследовали на дачу. Где я в тот момент уже развлекал дам: мою Лиличку и тогдашнюю хозяйку Линтулы – однофамилицу последнего гостя и замечательную актрису МХТ Марию Андрееву. Потому часть диалога на улице не слышал, а часть домыслил – чем ещё заняться в Париже?
В передней кто‑то уже разложил гору столичных журналов и газет. И пока на соседней открытой веранде Горький с Куприным продолжали о чём‑то негромко переговариваться, Андреев ходил кругами и от скуки перебирал свежую корреспонденцию. Как вдруг замер на месте. С обложки литературного журнала смотрела карикатура с памятником Горькому в лавровом венке. И всё бы ничего, даже было смешно. Но рядом неизвестный художник изобразил микроскопическую фигуру самого нашего ближайшего соседа, который поднимался по лестнице к голове исполина и тщетно пытался сорвать с неё венок. Живого Андреева аж затрясло!
Тут же с террасы зашли и Горький с Куприным – оба некстати засмеялись.
– Иногда всё складывается так плохо, хоть вешайся, – пробормотал с улыбкой Куприн. – А глядь, назавтра жизнь круто меняется. И вешаться тянет уже кого‑нибудь другого… – Докончив вырванную из окружения фразу, Куприн переключился на скандальный журнал, который, вероятно, уже успел прочитать в поезде. Протянул его Андрееву.
– Видел. Не впечатлило, – подчеркнуто равнодушно тот вернул журнал обратно. Но было видно, что карикатура его задела.
– Считаю, что проделка на страницах журнала – недостойная, – «оправдался» Алексей Максимович.
– Безобразная. Так представить ваши отношения, – согласился Куприн.
– Ладно бы она была сделана талантливо, но эта… – продолжил ворчать Горький. – А вы что думаете, Лилия Святославна?
– Безобразие!
– …Юрий Эрастович? – обратился он и ко мне.
– Я полностью с вами согласен, – признал я. Иного мнения быть не могло.
– Вот‑вот, иных мнений здесь и быть не может! – подытожил сосед, уже тогда ставший классиком.
После чего все, не сговариваясь, обернулись и заметили, что Андреев куда‑то исчез.
– А где Леонид Николаич?
– Только что был здесь, – пожал плечами я.
Андреев уже быстро сбегал по лестнице вниз. Пока мы отвлеклись на карикатуры, на улице зарядил дождь – обычное для данной местности явление. Однофамилица гостя Мария Андреева вышла куда‑то по своим делам. Но сейчас вернулась, промокшая до нитки, выставив у двери зонт:
– О, Леонид Николаевич! Я и не успела с вами поздороваться из‑за этого треклятого дождя! Словно небеса сегодня разверзлись над Куоккалой!
Но Андреев прошёл мимо, лишь бросив на ходу:
– Здравствуйте, Марья Фёдоровна! Вы ничего не пропустили…
– Вы прямо сейчас поедете к Репину, не позже? – удивилась артистка.
– Я поеду домой!
– Но как же читка «Детей солнца»? Алёша…
Тогда Андреев застыл в дверях и проговорил с нескрываемым сарказмом:
– Вы, вероятно, полагаете, что Алексей Максимович первый раз будет читать «Детей солнца»?.. Нет же, по меньшей мере в пятый! В его трактовке только я уже слышал пьесу дважды. А до того по его же просьбе сам же прочёл рукопись. Пожалуй, я скоро смогу пересказывать её наизусть! Прошу извинить меня, Марья Фёдоровна, но мне немного нездоровится – по части головной боли. Я уж лучше пересижу её у себя дома. Всего хорошего! – С этими словами Андреев вышел прямо под дождь.
– Прощайте, Леонид! – только и успела сказать хозяйка дачи.
Некрасивая история! Но в том числе из таких соткана вся наша жизнь. На финских дачах ссорились и мирились, здесь кипела литературная и художественная жизнь не менее напряжённо, чем в обеих столицах. Ну а я был скромным свидетелем лишь некоторых сцен, складывающихся сегодня в одну большую драму внутри чертогов моей памяти.
– Как‑то раз пригласили и меня с одним художником… Нет, не Серовым… Писать портрет царицы, – вспоминал Репин, стоя у ворот своих Пенатов.
– Да что вы? – подыграл я, хотя слышал эту историю не раз и не два – как от него, так и от полдюжины других дачников. Тем не менее я всегда стремился уважать мастера и относился к его словам с предельным почтением.
– И вот вышла ко мне беременная немка со змеиным лицом, кусающая свои надменные губы. А я и написал её беременной и злой… – Илья Ефимович и до, и после Революции относился к августейшей семье не очень‑то положительно.
– Не сомневаюсь, – буркнул я.
А он продолжал:
– Но тут идёт министр двора Фредерикс. Смотрит на мой портрет, начинает возмущаться… А потом видит портрет коллеги и говорит, дескать, вот так надобно писать императрицу, а не как на моём…
– Уж он‑то, думаю, вложил в портрет всю свою любовь к Александре Фёдоровне! – предположил я.
– То‑то и оно! Нарисовал у себя какую‑то… Фу… Голубоглазую фею!
От резкости Репина даже мне, привыкшему руководить большими стройками и общаться с самыми разными людьми, сделалось не по себе. Но я сдержался:
– И что ж вы ответили министру двора?
– Простите, я так не умею! – сказал я и испросил, чтоб меня вернули домой…