Денис Нижегородцев – Финское королевство (страница 12)

С одного, кисти Крамского, на вас глядела молодая, ещё даже незамужняя девушка. Со второго, работы Репина, наблюдала умудрённая жизнью женщина, глава семейства, королева… А блуждающая полуулыбка на лице позволила назвать картину «Грёзы». Ну а про третий говорить пока воздержусь, чтобы успеть утереть уже собственные скупые мужские слёзы…

Боже, как всё‑таки она теперь не походила на собственное изображение! Репин, не в пример себе обыкновенному и, вероятно, от слишком большой любви к соседке, был к моей жене донельзя комплиментарен. Но не было больше ни молодости, ни грёз на её лице. Лишь худоба и печаль, болезненность и тоска – вот что стало с некогда цветущей женщиной.

И одно только слово сквозь бледную улыбку слетело с её губ:

– Успела!

Из‑за стены донёсся детский плач. Лиля встала и торопливо пошла на зов. В соседней комнате поменьше её встретила дородная служанка, Ульяша, которая досталась нам от терийокских соседей. На руках полурусская‑полуфинка держала младенца.

– Ульяша, милая, я сейчас скажу тебе очень важный секрет, который знать будем только ты да я, – Лиля вымученно улыбнулась. – Ведь кроме тебя, нет никого у меня…

Она приняла из рук Ульяши новорождённую дочь и принялась кормить ребёнка, усевшись на диван с множеством мягких подушек, которые под неё тут же ловко подложила служанка.

– Приедет скоро его превосходительство. Скажем ему так… Что это ты родила. Незаконно. Что папаша‑прохвост неизвестен, пропал в неизвестном направлении, – при этой выдумке Лиля вдруг принялась горько плакать.

Но жалостливая полуфинка убедительно её успокаивала:

– Полноте, Лилия Святославовна, ничего не узнает барин, всё скажу, как велено. – В некоторых словах она по‑фински удваивала буквы. – Вот ведь, девочка какая хорошенькая получилась – красавица! Если бы были средства, как бы я хотела забрать её себе! А вам не надо бы тревожиться, а то молоко пропадёт…

– Останешься, Ульяша, при ней, как бы кормилицей. А мы с Юрием удочерим её. И окрестим – Оксаной, Ксенией.

– Вот и славно, славно, барыня! Всё уладится, всё будет хорошо, и отец у дочки будет… – Тут служанка прикусила язык, посчитав, что сболтнула лишнего.

– Да, крёстный отец будет! – поблагодарила за сдержанность Лиля.

А самой стало вдруг нехорошо. Комната поплыла перед глазами. Голова склонилась к груди…

Лилиоки. Дневник моей жены

На тех же мягких подушках, что предупредительно подложила служанка, супруга в последний раз обнялась с высоким господином, имя которого я воздержусь называть даже сейчас. Воздержусь и от каких‑либо оценок его личности – тем более что мы встречались уже здесь, в Париже, и делить нам уже нечего. Но предоставлю слово Лиле и её дневнику, имя соперника заменив везде на ***.

«– ***, ***, как же я ждала тебя! – Не стесняясь горничной, которая была в курсе всего, я повисла на шее любимого. – Как я измучилась вся! Почему ты перестал приходить? Испугался моей беременности? Но я тщательно продумала всё дальнейшее. Ребёнок мне нужен. Ты мне нужен. Муж мне тоже нужен. А тебе нужна твоя семья, твои дети. Оставим всё как есть – я ничего не прошу и не требую, разводов не будет. Всё идеально складывается! – торопливо и смело описала я прекрасную картину будущего.

Но *** лишь униженно отвёл глаза. А потом собрался с духом, вздохнул и проговорил единственную фразу:

– Нам надо расстаться!

Я никак не ожидала такое услышать. Боялась, напридумывала себе всякого, но всё равно его признание было для меня как гром среди ясного неба.

– Почему же? Извольте объясниться, милостивый государь! – Я отшатнулась от него, не в силах сдержать накипающие слёзы.

– Я женат, вы сами всё знаете. Не хочу, чтобы наш незаконный роман стал достоянием общественности, – уныло промолвил отговорку мой любовник.

– Незаконный роман?! – взвилась я от пронзившей меня боли. – Скажете ещё, что это мимолетный роман? Мы любили друг друга три года! А вы повторяли слова любви и преданности – теперь возьмёте их обратно?! И вы же согласились зачать для меня ребёнка! Скажите лучше, что какая‑то соплюшка перешла мне дорогу! Я видела вас с ней. Я знаю её много лет. Молодая цветущая плоть поманила вас! Я даже знаю, скольких мужчин совратила эта куртизанка! – Слёзы лились ручьём, а я говорила, говорила и не могла остановиться. – В который раз вы изменяете своей семье! Ваши грехи вашими и останутся. Я не осуждаю. Не имею права осуждать. Вы нарасхват. Но я и не претендую на единственность… Любите всех! Но любите и меня! Мне очень одиноко и тоскливо в этой деревенской глуши, в полной изоляции, которую я сама себе вольно или невольно выбрала. Я умоляю – не бросайте меня! Позвольте хотя бы мне любить вас! Вы же знаете обстоятельства моего фиктивного брака…

– Нет‑нет, это невозможно, не унижайтесь передо мной, это неприлично! – Его жестокие слова прозвучали уже под звук хлопнувшей двери. Он просто взял и ушёл…

А я всё кричала ему вслед:

– Не лишайте меня возможности быть женщиной! Прошу вас! Останьтесь! – И, израсходовав последние силы, упала без чувств…»

Париж

Я вытираю запачканные чернилами руки – но теперь и весь платок чёрный. Стараясь не измазать оконную раму, открываю настежь форточку и дышу прохладным ночным воздухом. Как я должен относиться к описанному в её Дневниках? Обязан ли я злиться, ревновать – или, быть может, злорадствовать, читая это по прошествии стольких лет? Или, наоборот, понять, простить и успокоиться – опять же за давностью времени? Но я‑то вижу всё это как сейчас. Все чувства и переживания живы – как и тогда, вернее, как никогда, поскольку в момент описываемых событий я ни о чём этом не знал вовсе…

А она не жалела о содеянном. Ведь когда ещё я делал предложение руки и сердца, открыто предупредил, что не могу иметь потомства. Тем не менее она описывала в своих книгах союз, очень похожий на наш, и всегда знала, что дети у неё будут. Будут – только её! Но будут в законном браке, будут обеспечены и образованы… Три года длилась ее тайная связь. И только теперь, когда появился запретный плод – Оксана, – мой соперник оставил её, побоявшись разоблачения.

А я закрываю форточку и снова усаживаюсь за своё писание.

Удар по психике моей жены был нанесён жестокий. Не уговорив любовника сохранить отношения, ощущая крах своих грёз и жизненных планов, Лиля впала в глубокую скорбь и депрессию. Вдобавок трудное расставание пришлось на тёмную, унылую осень, когда разъезжались из Русской Финляндии все друзья и соседи, оставляя женщину с маленьким ребёнком фактически в одиночестве – которое я, к сожалению, не помогал ей скрасить.

Её потрясение было настолько велико, что оправиться от него она уже была не в силах. И потихоньку начала болеть и чахнуть. А потому не обращала внимания на крохотную дочку, не горела нетерпением к предстоящим встречам – ни с мужем, ни с сыном. Механически двигалась, ела крохотными порциями и целыми днями неподвижно сидела на огромной гранитной глыбе, уставившись в необъятную даль неподвижным взглядом.

Лилиоки

Из окна дачи выглянула Ульяна и с тревогой посмотрела на улицу. Посидев на камне, мрачная хозяйка решилась на него лечь… По лицу служанки побежала слеза. Но она взяла себя в руки – тем более что повод был более чем радостный. В руках женщина держала только что распакованный почтовый пакет.

– Лилия Святославовна! Лилия Святославовна! – закричала она.

– Что тебе?

– В выходные у нас двойное событие!

Лиля впервые перевела взгляд из мира своих дум на служанку.

– К нам приедет Святослав! – радостно объявила та.

Лиля помолчала и добавила, не изменившись в лице:

– А второе событие?

Ульяша слегка посмурнела от реакции хозяйки:

– А второе… Одновременно собирается быть и Юрий Эрастович!

Лиля снова замолчала. На этот раз надолго.

– Лили…

– Приготовьтесь, – вдруг перебила она и добавила железным тоном. – Сделайте всё, что подобает для подобных встреч.

На следующий день я не шёл и даже не бежал, а летел от ворот к дому. Мне не терпелось наконец обнять жену, которую не видел многие месяцы. И уже издали показалось, что… кто‑то в чёрном лежит на нашем огромном доисторическом камне. Я немного смутился, потряс головой – и лишь таким образом избавился от наваждения.

То была всего лишь чёрная кошка, соседская… Она была очень гулящая, её видели за много вёрст от дома. А звали её, кажется, Лило – почти как мою жену. При моём приближении «соседка» спрыгнула на землю, успела перебежать мне дорогу и в несколько прыжков, как заяц, ускакала в неизвестном направлении.

Преодолев дальнейшее расстояние до дома примерно с той же скоростью, что и Лило, я влетел в пустую гостиную:

– Лиля! Лиличка! Душа моя, где ты? Это я! Я приехал!

Тогда я и услышал впервые детское гуление. Сам не поверив собственным ушам, я… только ещё больше прибавил шагу:

– Лиля! Лиличка Святославовна! Ульяна! Где вы?

Обеих нашёл в нашей прежней малой гостиной. Заботливыми руками двух женщин – или, во всяком случае, по распоряжению хозяйки – комната была превращена в детскую. А я даже не пытался скрыть своего смущения, потому что попросту не знал, как реагировать на подобное. Мой мозг представлял собой чистый лист, на который я готовился записать что‑то совершенно для себя новое…

– Я что‑то не понимаю, – кажется, проговорил я вслух. И перевёл взгляд с детской кроватки, где гулила маленькая Оксана, которую я видел первый раз в жизни, – на рядом стоящую, опустив глаза в пол, Ульяшу. А от неё – на… исхудавшую, пожелтевшую, завёрнутую в старый домашний салоп Лиличку, ещё и обложенную подушками на диване.