Денис Нижегородцев – Финское королевство (страница 13)
Я немедля кинулся к жене. Решив не убирать подушек, из‑за которых негде было даже присесть, бухнулся прямо на пол у её ног и взял её за руку.
– Любимая! Что с тобой?! – Невозможно было поверить в то, как знакомые черты лица изменились до неузнаваемости. – Ты же совсем больна! Я сейчас же пошлю за докторами, в город! – Боясь лишний раз взглянуть на супругу, я пытался отыскать внутри себя привычную функцию управленца. – Впрочем, и Бехтерев, и Павлов будут сегодня на праздничной службе. По дороге с ранней заутрени встретил экипажи и того, и другого.
Но лишь молчание было ответом моим мыслям вслух. После чего Лиля, словно очнувшись ото сна, резко протянула ко мне руки, обвила мою шею и тихо прошептала:
– Юра, Юрочка, Юрасик мой… Ты вернулся? – А потом забилась в судорожных рыданиях, называя меня необычным «именем». – Мой Гений! Мой Гений! Мой Гений! Ты вернулся…
– Да, мой ангел, я рядом! – проговорил я, и сам утирая слёзы. – Прости меня, что был далеко… Мы тебя вылечим, обязательно вылечим! В Швейцарии, в Германии, где угодно… Я буду с тобой! Всегда с тобой… Слышишь, колокольчики звенят?
С улицы действительно раздался звук только что прибывшего экипажа.
– Это Святослав приехал! – продолжал я. – Я его встречу, сиди, не волнуйся! – И побежал к воротам встречать сына.
Из‑за страшных вестей и нахлынувших эмоций я даже забыл спросить о младенце, лежащем в кроватке в малой гостиной, переоборудованной кем‑то в детскую комнату. Только сейчас я могу дать волю своим чувствам и, ничего и никого не стесняясь, рыдать в голос над своими воспоминаниями. Но тогда я был сдержан и собран. Дело прежде всего! Так моим делом стало выздоровление горячо любимой супруги…
Я встретил карету сына у парадного въезда в наше королевство. Навстречу спрыгнул молодой человек со знакомыми чертами лица и в форме младшего морского офицера. Святославу было уже восемнадцать или девятнадцать. И он со всего размаха своей богатырской фигуры бросился в мои объятия.
– Служба скоро начнётся, папа, я не опоздал? А где же мама? Я так соскучился!
– Сын, мама серьёзно заболела, сам только что уверился в этом, – уворачиваясь от пытливого взгляда наследника, я продолжил. – Пойдём скорее к ней! Надо её одеть и повезти к причастию.
Когда мы со Святославом подошли к бывшей малой гостиной, а ныне детской, я снова испытал большое удивление, если не сказать больше. Перед нами стояла измождённая жена и мать. И теперь уже не одна, а со спящим младенцем, запеленутым в одеяло. Покачивая его, Лиля что‑то тихонько напевала, склонившись к голове ребёнка и оттуда, исподлобья, глядя на нас – мол, это то, о чём я хотела вам рассказать, но вы меня опередили…
Но заговорила Ульяна – как теперь понимаю, оттого, что молчаливая Лиля поручила ей объявить новую, более правдоподобную версию появления ребёнка в доме:
– Девочку подбросили в усадьбу на Крещение. Была в этом одеяле, ночью, в мороз. Записки не было. Родители неизвестны. Её превосходительство хотят её удочерить и дать имя Оксана, – финка замолкла. А мы с сыном лишь переглянулись.
– Бог послал, – с трудом улыбнувшись, пояснила Лиля. А потом, посмотрев мне прямо в глаза, добавила твёрдо: – А мы примем подарок.
Святослав, с сомнением посмотрев сначала на мать, потом на сестрёнку, перевёл вопросительный взгляд и на меня.
– Отчего же, Лиличка, не взять? Конечно, удочерим. Божий дар… Как скажешь, родная, так и будет! – отреагировал я, поскольку привык принимать важные решения, не сомневаясь.
– Спасибо! – Лиля прятала глаза, чтобы мы не видели её слёзы.
И только шокированный Святослав продолжал переводить взгляды с неё на меня и обратно, всё ещё не понимая, что происходит. Так мой сын стал старшим братом, я – многодетным отцом. А Лилия Святославовна на двоих со служанкой-полуфинкой, придумали нам новую жизнь, которая разительно отличалась от прежней.
VI. РЕПИНСКИЕ СРЕДЫ
Я обещал рассказать про репинские среды – одно из самых ярких явлений в жизни обитателей всей Русской Финляндии. Да простят меня те читатели, которые привыкли к последовательному прямолинейному изложению. Смиритесь – значит, мой труд не для вас! Вообще, я и сам не уверен, что кто‑нибудь когда‑нибудь его прочтёт. К восьмидесяти годам картина жизни моей стала напоминать не то что стройную бухгалтерскую книгу, а сплошной калейдоскоп из десятков цветных и чёрно‑белых этюдов, между которыми могут пролегать месяцы, лета и даже десятилетия. Но в моём смешанном сознании они будут идти рядом, рука к руке, связываясь и согласуясь друг с другом по иным причинам: счастье – к счастью, несчастье – к несчастью, соседи – к соседям… Так что читайте, или не читайте!
Участок в Куоккале, где позже вырастет чудесный репинский деревянный терем, первоначально приобрела в собственность дама сердца Ильи Ефимовича – Наталья Борисовна Нордман. Было это, пожалуй, в прошлом веке, но в самом его конце – и несколько позже, чем мы с Лиличкой начали обустраивать свои Лилиоки. Нордман, вне всяких сомнений, была женщиной деятельной и до определённой степени выдающейся – недаром с ней решил связать жизнь наш великий художник. Однако характер имела непростой, нелюдимый. Вряд ли погрешу против истины, если скажу, что среди соседей у неё не было не то что друзей, но и хороших приятельниц. Лиличка в письмах признавалась мне, что старается подгадать, когда Натальи Борисовны нет дома, чтобы увидеться с Ильёй Ефимовичем с глазу на глаз.
Как бы то ни было, но уже с начала века чета Нордман‑Репиных составляла с нами известное соседство. А на дачу – вернее, в усадьбу, названную в честь малоизвестных римских богов, – полилась неиссякаемая река художников, писателей и вот таких обывателей, подобных мне. Не вспомню уже дня, месяца и даже года своего первого появления в Пенатах. Но могу с определённостью сказать одно: то был вторник! И сейчас вы поймёте, из чего складывается моя уверенность.
О моём приезде, разумеется, мы условились с Ильёй Ефимовичем заранее. Я ещё не знал всех порядков, но уж точно бы не решился беспокоить именитого соседа в неподобающее время. И с самого начала появление моё в Пенатах походило на попадание в какую‑то древнерусскую быль. Деревянная изгородь по всей длине немаленького участка, выходившего на Приморскую дорогу; необычные деревянные ворота с кольями‑башенками; деревянная же скрипучая калитка. Никто меня не встречал ни при входе на участок, ни возле самого дома, на разглядывание которого я потратил ещё какое‑то время. Точно помню, что дважды обошёл его кругом, прежде чем решился войти внутрь. А после дежурного деликатного стука сам тронул не затворенную дверь – а та будто бы сама поддалась и открылась.
– Илья Ефимович, Наталья Борисовна, вы дома? Принимайте гостя! Есть тут кто‑нибудь? – спросил я с порога, держа в руках посылки с подарками, которые заготовил для обоих хозяев.
– Юрий Эрастович! Юрочка! Это вы? Очень рад! Подождите, я тотчас спущусь! – послышалось откуда‑то.
Я принялся вертеть головой в поисках источника голоса. Но сосед уже сам опередил мои ожидания и материализовался перед дверью – в рабочем фартуке, с неизменной палитрой. Всё, как и подобает истинному художнику. Радость Репина от моего появления была неподдельна. Он улыбался и наскоро вытирал руку от краски, чтобы немедленно пожать мою. Однако я ещё недостаточно хорошо знал Илью Ефимовича. И до момента рукопожатия даже не дошло… Вернее, как…
Тучи начали сгущаться буквально сразу же, на моих глазах. Выражение лица художника вдруг стало отражать сомнение. А ещё через мгновение он спросил напрямую:
– Сегодня какой день?
Я что‑то пробормотал про текущую дату. Но, кажется, не про день недели.
– Нет, вы не понимаете! – Репин посмотрел на меня угрожающе. – Сегодня вторник!
– По всей видимости, да, – согласился я.
– Вторник! – повторил сосед так, словно и для меня этот день должен был означать то же самое, что для него. – Да как вы посмели приехать во вторник?! Вы же не могли не знать, что гостей мы принимаем исключительно по средам!
Тогда я, конечно же, вполне мог этого и не знать. Но спорить с хозяином Пенатов было бесполезно.
А итогом первого посещения стало то, что он так и не пригласил меня внутрь. Лишь сопя и всё ещё немного обижаясь, забрал подарки, проводил обратно до калитки, терпеливо объясняя основные здешние порядки. И, заверив, что лично ко мне относится лучше, чем к кому бы то ни было, настрого запретил тревожить его по любым дням недели, кроме сред!
Так что репинские среды – это не фигура речи и никакая не натяжка, а самая что ни на есть правда. Порой и горькая. В следующий раз я был у него, дай бог, через год.
Как я, должно быть, уже писал, Куоккала располагалась и располагается приблизительно в двадцати пяти вёрстах от Лилиок – полдня неспешной прогулки вдоль залива в хорошую погоду или до часу езды на извозчике.
Лиличка привычно принимала в своём королевстве чуть менее яркий и чуть более выверенный цвет петербургской дачной аристократии, чем привычно захаживали к нашему соседу Репину. А сам Илья Ефимович бывал и у нас. Вот и сейчас сидел за одним большим столом, среди прочих.
Гости делились последними столичными и околодачными новостями, шутили, смеялись. Один только художник отчего‑то не находил себе места, снова и снова угрожающе протирая салфеткой ножик. На такое его поведение до поры до времени старались не обращать внимания – потому как была вероятность спугнуть гения: мало ли какая феноменальная мысль могла зародиться у него за обеденным столом в нашем имении? Пока веселье не прервал он сам – уже стоя перед моей супругой в одежде для улицы.