Денис Нижегородцев – Финское королевство (страница 8)
Но это только мои фантазии и грёзы – в большей степени восьмидесятилетнего старика, доживающего свои дни в Париже, чем сорокалетнего действительного статского советника, который был в зените профессиональной славы и благосостояния. А тогда было так…
При редких встречах Лиля рассказывала мне про посиделки дачников, курьезы, связанные с известными соседями, расспрашивала и про мою государственную службу. Но ещё чаще я уезжал так далеко и надолго, что забывались и темы разговоров, и действующие лица. Так, о её беременности, честное слово, я узнал только много времени спустя! Из злополучных Дневников, которые раскрыли мне глаза на многие вещи. Смешно сказать, но я думал, что поправилась моя «крошка» естественным путём – от возраста, достатка и сладкой пищи. Дети, наследники, мне были не нужны: я любил Святослава как сына, и его одного мне было достаточно. А сама Лиличка никогда не заводила разговоров о потомстве. Семья моя фактически была частью работы. Невозможность выхода из тупиковой ситуации – чтобы легально облагодетельствовать нуждающуюся писательницу – и привела меня к алтарю. Чувства возникли на почве жалости, заботы и долга…
Я бросил последний камушек, поднялся на ноги и зашагал прочь от Чёрного моря. Возможно, на Чёрной речке происходило то же самое. А дальше снова были дела, дела, дела. Вслед за подчинёнными я зашёл в новороссийскую контору нашей железной дороги, повесил в шкаф заснеженный головной убор и одежду. Все вышли. И я вновь остался один.
А ведь любовь‑то моя – настоящая, в отличие от иной физической близости, – самая глубокая и всепрощающая! Разговаривал я мысленно только с ней – моей Лиличкой, – да сам с собой иногда… Только она могла мне поведать обо всём‑всём‑всём. И она знала, что я пойму. И приму. Мы оба понимали это – как две духовные части одного целого. Не было и нет никого ближе и роднее. А в этом и ценность настоящего брака – быть близкими духом. Меня ведь окружали только коллеги да подчинённые. Не с кем и по душам поговорить. И только она – Лиличка – моя отдушина!
Так и жили: в разных городах, далеко отстоящих друг от друга, надолго расставаясь и редко видясь. Но она – моя любовь, и никакой другой мне не надо!
IV. ДАЧНИКИ
Кажется, я слишком много говорю о себе да о нас с Лиличкой. Но наш союз существовал не в безвоздушном пространстве. А для понимания всего того, что мы потеряли, потребуется рассказать и о тех, кто нас окружал каждый день.
Одним из самых известных наших соседей был знаменитый художник Серов. Парадокс: всю жизнь он тяготел к среднерусской природе, но с начала XX века жил и работал преимущественно в Финляндии – в деревеньке Ино, совсем недалеко от Лилиок. Занимая дачу летом, а иногда и зимой, он написал множество портретов и пейзажей, так или иначе воспевающих нашу своеобычную северную страну. По ним сегодня хоть биографию Валентина Александровича изучай.
Началось всё с картины «Дети», написанной на балконе дачи менее удачливого художника Василия Матэ в Терийоках. На ней в воды Финского залива вглядываются Саша и Юра – дети автора полотна. И я незримо присутствую там же: по просьбе Серова стою внизу и рассказываю юным бутузам анекдоты, чтобы они не смотрели на художника. Правда, ничего из этого не получилось! Навечно отпечатались в истории и двор живописца, многочисленные хозяйственные постройки, корова с нерусским именем Риллики, работница Аня, кажется, так её звали. Посмотрите на «Финляндский дворик», «Финскую мельницу», «Купание лошадей» или «Лошадей на взморье». Не говоря уже о «Похищении Европы» – в какой ещё части нашей необъятной империи нужно было её писать, как не здесь?
В те же годы Валентин Александрович получил и крупный заказ от императорской фамилии, вдруг став едва ли не главным придворным портретистом. Картины жизни великих князей и первого лица государства посыпались как из рога изобилия. Но любое явление имеет своё начало и конец. Я расскажу вам, чем кончилась светлая (финская) полоса в жизни моего выдающегося современника…
Сорокалетний сосед сидел на самовольном пляже Чёрной Речки в позе лотоса – голый выше пояса и с засученными штанинами. Я запомню его таким. Палкой он рисовал на песке копию знаменитого изображения последнего российского императора в серой тужурке. Оно было максимально не похоже ни на один портрет государя, да и любого другого представителя царской семьи. Как тогда говорили, это было всё равно что изобразить Господа Бога в домашних тапочках… И, вероятно, любой другой художник не решился бы на такое. Но вы не знали Валентина. То был гений в чистом виде, который писал не для себя, а для вечности – что ему до рецензий земных критиков?! Серовым восхищались – и его боялись. Стать его моделью было сколь престижно, столь и страшно. Ведь он умел подмечать в любом человеке самое интимное и потаённое, что каждый из нас хотел бы сохранить от других в тайне: слабость, злость, депрессию, старость и так далее. Признаться, в какой‑то момент я даже воспрепятствовал тому, чтобы его гениальная кисть перенесла на холст изображение моей Лилички… Но сейчас не об этом.
– Валюша, ты идёшь? Тебя ждать? – окликнула художника супруга.
Скромная и хозяйственная, пока глава семейства был в разъездах между Петербургом и Москвой, она растила на финском взморье шестерых детей, управляла большим имением и успевала быть главной музой и моделью для мужа. К примеру, она смотрит на нас со знаменитой картины «Летом». Ольга Фёдоровна, Лелюшка – как называли её домашние и мы, соседи, – умерла совсем недавно…
– Нет. Я догоню! – отвечал художник. – Поезжай с Козловскими!
Так он с иронией и любовью называл нашу скромную фамилию. Зеленцовым больше – Зеленцовым меньше: история сама рассудит и расставит… Ну а мы с Лиличкой подхватили Лелюшку и детей и помчались с ветерком в сторону своих усадеб – пока главный придворный художник детализировал портрет на песке и предавался своим гениальным думам. И смею предположить, что мыслями он перенёсся в своё недалёкое прошлое…
В личном кабинете Николая II в Зимнем дворце он сосредоточенно писал тот самый портрет в серой тужурке, а император Всероссийский терпеливо позировал. Государь, конечно же, был наслышан о славе художника и, вероятно, даже имел причины волноваться за исход дела. Однако проявлял необходимую степень благожелательности: и по складу природного характера, и в силу придворного этикета он был обходителен и прост в общении – это отмечали все, кто когда‑либо имел у него аудиенцию, среди них и ваш покорный слуга.
Когда в комнату вошла императрица, она встала рядом и отбросила тень рядом с неоконченной картиной мастера – так, что по лицу Серова пробежала и тень собственного неудовольствия.
– Валентин Александрович, что‑то вы притихли, – не преминул разрядить обстановку император. – Не стесняйтесь, Александра Фёдоровна не думала вам помешать… Верно, Аликс?
– Валентин Александрович, я только краем глаза хотела взглянуть, как продвигается портрет моего дорогого мужа… Если, конечно, это позволительно императрице, – уточнила она.
– Дорогая, ты засмущаешь Валентина, – императору легче давались непринуждённые беседы.
Серов молчал. И Александра Фёдоровна не выдержала первой:
– Если позволите, один совет?
– Пожалуйста, если угодно, – сказал художник, не отрывая взгляда от мольберта.
– Я брала уроки рисования у художника из Германии Фрица Августа Каульбаха. И мне кажется, что мужу на портрете не хватает одной детали…
– Какой?
– Мне тоже интересно! – подхватил император.
– Обручального кольца на палец… Я, конечно, вижу, что руки мужа изображены не целиком, но, может быть, вы дорисуете руку, а к ней – кольцо… – попросила Александра Фёдоровна.
После чего Серов вздохнул. А Николай Александрович перестал улыбаться.
– Так вы дорисуете? – переспросила жена царя.
– Нет, – ответил Серов, по‑прежнему не глядя на императрицу. – Но могу предложить вашему величеству докончить портрет вместо меня. Таким, каким вы его видите!
В комнате повисла напряжённая тишина. Александра Фёдоровна кусала губы. Николай Александрович попытался сгладить обстановку, пошутив:
– Друзья, не ссорьтесь! В конце концов, портрет мой, и я, пожалуй, дождусь его окончания в том виде, в каком его задумал Валентин Александрович. И уж потом, если понадобится, мы с Александрой Фёдоровной к нему ещё пару рук пририсуем – с карманными часами и с украшениями…
Глаза императрицы наполнились слезами. Она резко покинула комнату, хлопнув дверью. Оттого Серова и называли злым портретистом. Но не потому, что он был злой. А потому что видел насквозь, как никто другой, – даже наш мрачный сосед Леонид Андреев.
Валентин Александрович же ехал задумчиво по Приморской дороге. Берег залива завораживал его, как многих и многих, избравших этот северный край в качестве своей второй, малой родины. А что, если отмотать время назад? Вернуться в царские покои, стать более сдержанным в отношении государыни, внести в свой прекрасный мир всего одну чужую деталь? И потом до конца жизни с трудом отбиваться от высочайших заказов, оставаясь портретистом № 1 во всей огромной империи? Однако история не знает сослагательного наклонения. А история с портретом на этом даже не окончилась…