Денис Нижегородцев – Финское королевство (страница 7)
Лиличка легко освободилась из моих мягких объятий, расставила уже свои руки в разные стороны и закричала от счастья. Кричал и я – от её счастья, от счастья находиться в этот момент рядом с ней, от счастья разделить чужое счастье и составить тем самым собственное счастье! Слава богу, меня в тот момент не видел никто из сослуживцев: приняли бы за пациента совершенно определённого профиля. Но если бы и видели, я бы оставил всё как есть.
Вскоре, как грибы после дождя, вокруг вырастут дачи многих других наших петербургских друзей и знакомых. Бергманов я уже поминал не раз. А помимо них здесь появятся виллы генерал‑адъютанта, военного министра Куропаткина и адмирала Макарова, особняк знаменитого невропатолога Бехтерева, дома шефа столичной полиции Спиридонова и художников Серова и Репина – и прочая, и прочая, и прочая. Наши места посещал зачинатель известной премии и изобретатель динамита Альфред Нобель, нобелевский лауреат Павлов, великий химик Менделеев. А Анатолий Фёдорович Кони так и вовсе жил у нас.
Правда, первое время мы сами вынуждены были скитаться. Лиля – у родственников подруги Татьяны, в ближайших Терийоках, – на расстоянии управляя строительством нашей усадьбы по проекту модного в то время петербургского архитектора Фомина. А я доверил жене трату всех денег, отпущенных на её королевство, по её собственному разумению. В результате на том самом месте, где мы сидели на камне и обозревали границы лесных владений, уже довозводился громадный деревянный терем в стиле модерн. Фомин дневал и ночевал на стройке, а вокруг копошились десятки каменщиков, плотников и маляров.
Уже к концу лета, когда я ненадолго вернулся с Чёрного моря, взору предстал без преувеличения дворец с высокой башней, которая светилась в лучах редкого скандинавского солнца и видна была аж из Кронштадта! А вниз спускалась каменная лестница в семьдесят шесть ступеней, которую впоследствии добрые финны отчего-то прозовут… лестницей грешниц. Она заканчивалась почти у самого побережья и служила вратами в наш потусторонний мир – по ту сторону от дороги на Выборг.
Лиличка также оказалась очень способным садоводом: разбила вокруг шикарный парк, заказав и рассадив в нём тысячи заморских растений, которые оглушительно пахли всё лето! И ещё до конца сезона вся петербургская публика, облюбовавшая окрестности Терийок, была приглашена туда на открытие усадьбы, чтобы потом уже постоянно собираться там на финские посиделки.
Писатели, поэты, художники, журналисты, актёры, музыкальные и театральные критики – гостей всегда было очень много, но всем желающим хватало и места, и зрелищ. Кто‑то зачитывал отрывки из собственных литературных произведений. Татьяна, имея склонность к стихосложению, сочинила целый цикл «Сказки Лилиок». Оценили и высокую башню: взобравшись на неё, художники переносили на холст дальние дали, если не делали быстрых набросков на мольбертах, расставленных среди деревьев парка. Артисты задумали какой‑то спектакль, надолго заняв лестницу грешниц и почему‑то приходя репетировать непременно по ночам – с факелами и фонарями. Остальные гости качались в гамаках, развешанных под соснами, дышали фитонцидами, танцевали и пели под музыку, доносившуюся из патефонов.
Эти творческие встречи сделали мою королеву по‑настоящему счастливой – на какое‑то время. Она начинала готовиться к ним на следующий же день, по окончании предыдущей. А в среду отправлялась, к примеру, к Репину – в соседнюю Куоккалу, где количество знаменитостей, от Максима Горького до Льва Толстого, превышало все допустимые значения!
Но я забегаю вперёд. Старость накладывает на память странный отпечаток: вчерашнее кажется давним, а то, что происходило почти полвека назад, – настолько близким, что можно в деталях рассмотреть узор на платье или почувствовать щекотку от прикосновения травы, по которой когда‑то ступал босыми ногами. Самое счастливое время – оно же и самое скоротечное. Поистине, те, у кого всё хорошо, часов не наблюдают. Поэтому оставьте следующие несколько самых счастливых лет жизни автору: я не хочу и не буду о них больше распространяться! Вместо этого мы перенесёмся уже в самый конец прошлого века, когда начинались другие процессы – неоднозначные и тёмные, как воды реки, на которой мы возвели наше семейное гнёздышко. Но обо всём по порядку…
В просторной, богато обставленной гостиной – со шкурами нездешних животных, которые я привозил с Кавказа и Арабского Востока, с картинами известных мастеров, которые я покупал в Европе, и с очагом, который я своими руками сложил из древних финских валунов, – грелись Лиля с Таней. Как сейчас вижу их освещённые огнём лица и силуэты… Лиля с округлившимся животом вязала детские носочки. А Татьяна отложила в сторону книгу, которую только что читала.
– Ах, Лиличка, неужели вы не поедете в город, в зиму? Как же вы будете здесь, одна‑одинёшенька? И я совсем не вижу вашего мужа: он даже летом пропадает на службе, что уж говорить об этом ужасном времени года!
– Ну что ты, Таня, сама же в Москве будешь. А у меня никого больше нет. Юрий будет по выходным навещать нас с ребёнком, когда вернётся на службу в Петербург. В городе нет у меня дел: от театра я отошла, в прозе – полный кризис! Наверное, умер мой литературный талант за ненадобностью. А знаешь, я никак не насмотрюсь на эту финскую природу! Как жаль, что я не художник – рисовала бы эти виды, зимой и летом…
– Только уж не сидите вы на этой гранитной глыбе, а то простудитесь. Я боюсь за вас! – Татьяна принялась поглаживать живот подруги.
– Эта гранитная глыба, к твоему сведению, – произведение природы доисторического периода и такое же украшение нашего парка, как лестница, беседки, пруд…
– Не заговаривайте мне зубы! Пусть камень и красивый, но выглядит он как холодный, неживой постамент. И как он тут, такой гигантский, оказался? Загадка природы! Не сдвинешь его, не уберёшь из парка!
– А зачем убирать? Я из‑за него это место и выбрала: забираюсь повыше и смотрю вдаль, на морские просторы! Мы с этим камнем – друзья на всю жизнь! И мне никогда не одиноко здесь: я сливаюсь с природой, с небом и лесом!
– Ну кто‑то же из соседей останется здесь на зиму, навестят вас хоть бы и изредка? – недоверчиво допытывалась Татьяна.
– Да, есть тут… – Лиля задумчиво посмотрела на огонь и попыталась кочергой раздвинуть поленья.
Из очага вырвался столп искр, а одна горящая головешка вывалилась на пол гостиной. Татьяна в ужасе вскрикнула. Но, бросив взгляд на живот подруги, забеспокоилась больше не за себя, а за неё и её будущего ребёнка. Таня пыталась оттащить Лилю от огня, но та вырвалась и с помощью кочерги запихнула головешку обратно в камин.
– Танька, окстись! – наконец проговорила она, смеясь. – Уронишь меня! Видишь, ничего страшного. Всё хорошо.
Перепуганная Татьяна пыталась отдышаться. Снова села в кресло. Лиличка – в своё.
– Лилия Святославовна! Совести у вас нет! Побоялись хотя бы за лучшую подругу! Ладно… Успокойте меня. Кто из соседей, говорите, остаётся на зиму?
– В нескольких милях вокруг есть, по меньшей мере, три зимующих семьи, – спокойно заговорила Лиля, снова взяв в руки вязание. – Репины‑Нордман – правда, с хозяйкой я не очень близка, ты знаешь. Бергманы – замечательные финские подданные, друзья мужа, ты их тоже знаешь. А в дочь их, Киру, похоже, успел влюбиться и мой Святослав. И Яблонские – у них четверо детей… – Последняя фамилия была произнесена тише других. И Татьяна это отметила, но расспрашивать не стала, посчитав, что это некультурно.
– Тогда я за вас покойна, – облегчённо проговорила подруга. – В любом случае Терийоки рядом, а там и мои родные зимуют, там и больница, и церковь прекрасные…
Конечно, я не слышал этого разговора. Это уже потом, много лет спустя, прочитал о нём в её Дневниках. А пока безотлагательные дела никак не отпускали меня из Новороссийска. И всё чаще стал я задумываться, что не создан для семейной жизни.
Мимо проходили люди. Уважительно кивали мне, здоровались, отдавали честь – меня всегда знали и почитали там, где я работал: проводил дороги, руководил финансовыми операциями, приносил пользу большим частным компаниям или всей стране, трудясь на государевой службе. И никогда никто не мог бы сказать, что это было незаслуженно! Я тоже кивал в ответ, когда видел их. Но чаще во время подобных прогулок был занят своими думами и порой даже не мог вспомнить сослуживцев, которые потом говорили мне, что мы сегодня уже виделись, уже здоровались и обменивались новостями.
Находясь в Новороссийске или Ростове, Воронеже или Сухуме, я думал о ней, о Петербурге, о Терийоках и местности Метсякюля. Нет, как‑то не умею я наладить ежедневный быт, чтобы быть долгое время с любимой женой… Думал я тогда… Да и, стыдно сказать, но мне это как‑то и необязательно… Её образ всегда в душе моей, всегда рядом. А мне довольно мысленного контакта, постоянной заботы и материального обеспечения всех её желаний!
Я присел на корточки, подобрал с земли несколько плоских камушков и запустил «лягушкой» по воде. Живо представилось, как волна, начавшись в Чёрном море, через турецкие проливы – Босфор и Дарданеллы, через Мраморное, Эгейское и Средиземное моря, Гибралтар, Атлантический океан, Ла‑Манш, Северное море, датские проливы, Балтийское море и Финский залив… – дойдёт и до моей Лилички. Возможно, в те же самые минуты и она сидела у моря – возможно, в обществе своей лучшей подруги, – возможно, также запускала «лягушку» в мою сторону.