Денис Нижегородцев – Финское королевство (страница 5)
Как и обещал, воздержусь от комментариев к разговору моей будущей и одновременно бывшей супруги, а также её лучшей подруги. Просто в очередной раз смахну слезу, глядя на этот почерк, эти слова, обращённые ко мне сквозь годы, эту сказку, которая, как любая сказка, имеет своё начало и конец…
Вскоре Лиличка вновь блистала на сцене. С единственного балкона, который выглядел как вставной зуб на фоне пролетарского храма сценических искусств, сквозь бинокль за происходящим наблюдала Татьяна. Затаив дыхание, снова смотрел на Катерину в «Грозе» и я – сидя в первом ряду и не ведая, что кто‑то большую часть времени разглядывает в бинокль именно мою персону.
Лиличка была прекрасна, как всегда. Та же гордость, несгибаемость и стойкость маленького оловянного солдатика. И те же наивность, беззащитность и неприспособленность к действительности, которая начнётся сразу же, едва она сойдёт со сцены. Как же она жила без меня раньше? И как я жил без неё?! Вот уже несколько месяцев незнакомка с картины Крамского была центром моей одинокой Вселенной. И, глядя на её блестящую игру, я унёсся мыслями в недалёкое прошлое…
…Где вновь занял положенное место во главе длинного стола. Секретарь привычно раздавал бумаги и о чём‑то докладывал. А коллеги монотонно спорили, не соглашаясь с председательствующим по интересующим меня вопросам.
Тщетно я бился в комиссии по обеспечению нуждающихся за права любимой женщины. Необходимость собирать множество унизительных подтверждающих справок, согласование бумаг с её начальством, риск увольнения и потери взаимоотношений – всё это было неприемлемо! И хотя моя любовь к ней только крепла на фоне праведной битвы за униженных и оскорблённых, вся эта ситуация истощала меня нравственно. А вкупе с сомнениями по поводу заключения церковного брака я был измотан и физически. Моя тайная, счастливая жизнь не касалась никого – только до той поры, пока она не станет явной. Мои сослуживцы – казначеи, банкиры, правительственные чиновники, официальные и неофициальные благожелатели – не допустят в своём кругу ни девушки с прижитым ребёнком, ни богемной писательницы, имеющей неоднозначную репутацию. Я буду осуждён и изгнан.
Хотя это заботило меня в меньшей степени. Главное, что я не смогу защитить её! А я должен, я хочу и жажду обеспечить её всем, чтобы она чувствовала себя королевой – которой она и была для меня на протяжении двадцати счастливых лет своего правления.
Теперь во всех своих отлучках и инспекционных поездках по отдалённым губерниям я неустанно думал только об одном человеке. Её светлый лик сопровождал меня и днём, и ночью. Мне не нужна была даже её фотокарточка, какую носят при себе многие нелюбящие супруги и супружницы. Она присутствовала в моём сердце сама по себе. Именно она запускала его утром и останавливала поздним вечером, разгоняя кровь по моим жилам и заставляя жить дальше. Но как же редко мы виделись! Вот и в этот раз я смотрел на неё только как зритель…
Зрители долго не отпускали артистку на поклонах. А я вставал, подавая пример остальным, и наслаждался собственным маленьким спектаклем – созерцанием того, как вслед за мной поднимались и другие. Счастливая Лиля бросала на меня благодарный, слегка смущённый взгляд. А я обыкновенно забирал её потом и вёз в нашу новую, лишь недавно купленную на Кирочной квартиру.
Мы пили чай в просторной столовой – даже при минимуме, пока что, мебели. А потом проводили ночь в бесконечных задушевных разговорах, признаниях, планах на будущее… Счастье… Чтобы наутро я снова уехал по служебным делам и не видел ту, ради которой теперь жил, дни, недели или месяцы.
Всем видам транспорта я всю жизнь предпочитал поезд. При этом любил выкупать купе целиком, чтобы в дороге меня никто не побеспокоил. Привычно обложившись бумагами по всем возможным вопросам, я с головой уходил в дела и лишь изредка бросал взгляд на родные пейзажи, проносящиеся за окном. Теперь жалею, конечно, что недоглядел, недолюбил, жизнь свою употребил для других больше, чем для себя и своей единственной любви.
Долгую дорогу по Северо‑Западу, центральным губерниям, Поволжью, Северному Кавказу, Крыму вспоминаю как один длинный беспокойный сон, который перемежался никому теперь не нужными делами, сомнениями, мечтами и надеждами.
В декабре мне должно было исполниться сорок лет, а ей – двадцать восемь. Мы родились в один день, и для меня это было ещё одним доказательством одобрения нашего союза на самом что ни на есть высоком уровне – не требующем подтверждения даже у церковного батюшки, а тем более визирования какими‑то бумагами и печатями. И если я аккуратно и осторожно не потревожу своего ангела, не стану праздновать спорный юбилей, – дай бог, будет и мне счастье с Лиличкой. А другого и не надо…
Вот с такими мыслями, сквозь гром оваций и кордон поклонников, я вновь проник в артистическую гримёрную, где остались только свои: помощник по хозяйству Захар, раздувавший самовар, Лиля со Святом, ваш покорный слуга да Татьяна, которую прежде я знал лишь по словесному описанию.
– Браво, Лиличка, браво! – Я протянул ей необъятный букет, на который потратил, вероятно, не менее одного среднемесячного жалованья обыкновенного фабричного рабочего. Под воздействием нахлынувших радостных чувств поцеловал любимую в макушку, как ребёнка. Потом – и Свята. Пожал мозолистую руку Захару. После чего очередь дошла до Татьяны.
– Извините, Танечка, за мою эмоциональность! Но я уже столько о вас наслышан, что вы для меня тоже как родная, – признался я.
Но Татьяна ещё немного меня стеснялась. Тогда я резко убрал с лица улыбку, протянул ей руку и проговорил подчеркнуто официально:
– Зеленцов, Юрий Эрастович.
– Действительный статский советник! – Лиличка, смеясь, подхватила мою игру.
– Так точно‑с!
Тогда и наша теперь общая подруга, принимая правила игры, протянула мне руку:
– Без роду, без племени‑с, Татьяна Ивановна!
Все засмеялись. Только Захар немного серчал, почувствовав себя лишним в нашей тесной во всех отношениях компании.
– Баре озорничать изволют, – пробормотал он на ходу, уходя и старательно прикрывая за собой дверь.
В гримёрке по‑прежнему стоял хохот. Маленький Свят ползал по этому небольшому помещению, как обезьянка. Мы играли с ним во что‑то усреднённое между прятками и догонялками. Люди, часть из которых прежде была даже не знакома, выглядели как одна большая счастливая семья.
Также очень мило побеседовали о пьесах не так давно почившего Островского, о новаторстве молодого Чехова. Потом перешли к новой коллекции картин Эрмитажа. Татьяна вновь подняла какой‑то острый вопрос. А когда политика стала потихоньку накалять общую благодушную атмосферу и уже наступил полночный час, мы мирно разъехались с подругой в разные стороны…
Я, наконец, отвлёкся от более важных дел и поглядел на лунный пейзаж за окном. На большом пальце правой руки образовался неприятный заусенец – только он доставлял мне сейчас боль.
Я был доволен своей частной, тайной жизнью. В ней появился смысл – жить для любимого человека, любимой женщины, первой женщины, чтобы упорно, шаг за шагом, делать её счастливой. Но я прекрасно сознавал и то, чего не хватало моей Лиличке, без чего невозможно было для неё полное счастье: без официального статуса, без признания в обществе, без уважения окружающей среды.
Я разорвал до крови нарыв и прислонил палец к губам. Несмотря на боль, я верил, что превратить её жизнь в сказку, стать для неё персональным волшебником, построить для неё отдельное королевство, если потребуется, – задача вполне по мне! Бог был явно на моей стороне. Главное, чтобы бес не попутал.
III. ЛИЛИОКИ
Я по‑прежнему занят написанием мемуаров. Найти приличную, да ещё дешёвую бумагу – нынче целое дело! Зато вполне сгодилась моя толстая бухгалтерская тетрадь. Считать уже нечего, а рассчитывать не на что… Осталось лишь для самого себя подвести жизненные дебет и кредит. Чувствую, что пора. И уж это‑то мне вполне по силам!
Я отсыпался со своим жизнеописанием под подушкой почти весь вчерашний день. А потом не спал всю ночь – которую уже подряд. Слава богу, редких соседей недавно выселили: в их комнатах морили крыс. И я смог беспрепятственно скрипеть пером, сколько душе было угодно. Писал – и переписывал, потом подбирал с пола некоторые скомканные листы, расправлял и записывал наново, посчитав, что зря упустил иную умную мысль, важное упоминание, деталь, из которых, в сущности, и складывается вся наша жизнь.
Как лучше назвать новую главу? «Решимость»? Но это могло бы составить превратное впечатление о том, что прежде я её не проявлял… «Счастливые молодожёны»? Но всё‑таки я пишу не дамский роман… «Лилиоки»? Пока остановлюсь на нём…
Итак, однажды, когда выход из нашего непростого – с точки зрения общественной морали – положения почти не просматривался, пришла в голову простая мысль: лишь один‑единственный человек дорог и важен мне на свете – моя Лиличка. Я слушался и доверялся ей, как себе. А она сказала: «Бог нам поможет, ведь мы так верим ему! А по вере и воздастся…»