Денис Нижегородцев – Финское королевство (страница 3)
Но после моего вопроса актриса замялась и только проговорила едва слышно:
– Свой гонорар обсуждать не буду.
– Что ж… – пробормотал я вслух. А про себя подумал, что у этой миниатюрной брюнетки железный характер! Мысленно окрестив её Мадонной с младенцем, я вознамерился сделать для неё и её сына всё возможное и невозможное, стать для них защитником и покровителем… Да‑да, чувства к Лиличке были скорее как к дочери, чем как к женщине. Хотя я старше всего на двенадцать лет, её вид был таким хрупким и уязвимым, что невольно захотелось стать при ней этаким ангелом, не требующим ничего взамен.
Быстро обдумав создавшееся положение, я самовольно взял на руки спящего отрока и понёс к выходу из гримёрной.
– Пойдёмте, Лилия Святославовна. Пойдёмте. Не хотите в экипаже – значит, будем идти пешком! – Упорства в достижении целей мне было не занимать.
Девушка с картины сначала испугалась, но вскоре благодарно последовала за мной:
– Юрий Эрастович, вы… вы – золото! – А мне было приятно. Хотя, если бы в тот момент она обругала меня последними словами, моё отношение к ней всё равно бы не поменялось…
Мы прошли по Лиговской улице, бывшей набережной Лиговского канала, и добрались до Обводного. Район считался неблагополучным. Была ночь. И пришла осень – а осень в Петербурге не та же самая, что осень в Париже. Но мне было всё равно. Я с благодарностью нёс свою ношу, как будто это и не представляло для меня особенного труда. Хотя, признаться, путь оказался не таким близким, как я полагал. Но артистка всю дорогу напевала Святу что‑то вроде колыбельной и улыбалась. И мне этого было достаточно.
Приблизившись к парадному, она продолжала показывать мне дорогу и придерживала дверь, пока мы со Святославом пробирались внутрь. Самым тяжёлым было подняться по лестнице. Ведь съёмная комната располагалась на последнем этаже. Но я набрал в лёгкие побольше воздуха и предпринял последний рывок.
Была уже глубокая ночь. В тусклом свете свечи я заметил единственную кровать посреди тёмной, почти пустой комнаты – примерно такой же, как у меня сейчас. Укладывая Свята, я огляделся кругом и понял, что рядом, вероятно на боку – иначе не поместиться – будет спать и его мама. От этой бедности и беспросветности у меня защипало в глазах… и я сердито прокашлялся, подбирая слова.
– Общество для пособия нуждающимся литераторам, председателем которого я являюсь, назначит вам необходимое содержание с завтрашнего дня! – Говорить официальным языком мне было проще… А потом добавил:
– Лилия Святославовна, я не предлагаю вам ничего сверх того, что предложил бы другому нуждающемуся. Будь на вашем месте Гончаров, Лесков или сам граф Лев Николаевич Толстой! Наше общество для того и создано. Вы просто должны согласиться…
– Спасибо, конечно, но мы как‑нибудь сами, – был ответ.
Однако я уже решил бороться за права этой женщины – если нужно, даже с ней самой! После чего моя решимость, вероятно, начала передаваться и ей:
– Или вы думаете…
– Уверен! – перебил я.
– А вы, как нельзя кстати, со своим предложением… Завтра встал бы вопрос: выселят или не выселят отсюда за неуплату… – Она бросила взгляд на часы, которые показывали уже больше полуночи. – Кстати, уже сегодня… Взгляните на время! Так что спасибо вам большое…
Я понимал, что пора уходить и что это некрасиво – принимать меня у себя в столь поздний час.
– А… Простите великодушно. Сейчас. Уже ухожу. Конечно… – Но одновременно хотелось продлить каждый миг, проведённый с ней. И когда я нехотя сделал шаг к двери, бросив взгляд на стену рядом с часами, замер на слове. В полумраке ночи на меня смотрела прекрасная незнакомка с портрета Крамского.
– Ну что вы, не извиняйтесь, это я должна просить прощения… Что не имею возможности принять вас, как подобает! – тем временем говорила она.
А я подошёл ближе и даже разглядел на портрете подпись художника – да, это та самая картина! Отвести от неё глаза было не легче, чем от живой писательницы и артистки. Но я сделал над собой усилие. Опомнившись, полез за пазуху, достал из кошелька все деньги, какие были с собой, и положил ассигнации на полку под чудесным изображением.
– Лилия Святославовна, Лиля, этого хватит пока, я думаю…
– Что это? – не поверила она.
– …А вся необходимая отчётность будет в исправности, уверяю вас, – продолжил я. – Всё будет хорошо! – Поцеловав её руку и не дав толком опомниться, я развернулся и быстро вышел за дверь.
Потом столь же стремительно сбежал вниз, преодолев все четыре лестничных пролёта, как молодой мальчишка. В груди громко стучало сердце. Пока я тихо размышлял о новых, нахлынувших на меня чувствах. Дело в том, что близок с женщинами я прежде не был. Любви никогда не испытывал. А теперь не мог понять сам себя, разобраться, что же со мной творилось. Острая жалость терзала моё сердце. Но глубокая нежность грела душу. А смелость и решимость окрыляли и придавали сил.
Будь Казанский собор сейчас открыт, я бы бросился на колени перед чудотворной иконой и просил указать мне путь, по которому буду идти вместе с ней. Но Невский, до которого я добрался совсем уже в ночи, из‑за привычной нашей непогоды оказался почти пустым. Двери церквей были закрыты. А случайные прохожие шарахались от меня словно от городского сумасшедшего. Так, должно быть, я и выглядел тогда. Слоняясь по улицам имперской столицы, не разбирая дороги и лишь приговаривая, крестясь: «Спаси, сохрани и помилуй Лилию, грешную, и сына её, Святослава!»
II. АНГЕЛЫ И БЕСЫ
Много воды с тех пор утекло, но живы мы, пока память жива…
Между Оллинпяя и Келломяками
Впервые с Русской Финляндией я познакомился почти тогда же. Первопроходцем в деле освоения этих территорий среди жителей нашей тогдашней столицы был мой хороший знакомый, Роберт Карлович Бергман. Учредитель Финляндского лёгкого пароходства, организатор зимнего трамвая по льду петербургских каналов, а также трамвайного движения в Севастополе и электрического фуникулёра в Нижнем Новгороде, владелец спальных вагонов на железнодорожной ветке до Гельсингфорса – нынешнего Хельсинки, и прочая, и прочая.
Мы часто пересекались с Робертом Карловичем по делам моей службы в Министерстве финансов. Время от времени он звал меня куда‑то ещё – поиграть вместе в винт, съездить в театр. Но поскольку я был вечно занят и, откровенно говоря, не был большим любителем ни карт, ни театров, я довольно долго воздерживался от его настойчивых приглашений. Пока однажды не взял билет и между делом – не вспомню уже, по какому именно поводу – отправился на финское побережье соседней с Петербургом Выборгской губернии.
В Гельсингфорсе, разумеется, я бывал и до этого. А потому проезжал эти места и раньше. Но сойти с поезда и оценить их по достоинству не было повода. Помню только, что всякий раз поражала меня разница между русской частью пути – знакомой мне и прежде дорогой до Сестрорецка – и той местностью, что шла дальше. Сразу за рекой Сестрой начинались деревни, населённые финнами и карелами, которые во множестве выходили к поезду и махали нам в окно. По сравнению с обычным поведением великоросских крестьян это выглядело весьма необычно. И позднее мне объяснили причину: финское население уже тогда начало оставлять сельский труд, становясь извозчиками и обслугой для богатых гостей из столицы, что было и проще, и экономически выгоднее.
Ну а Бергман сам был если не финном, то шведом финского происхождения. Обустроив в данной местности дачу – известную тогда Виллу Талиса, – строго говоря, он и не покидал своей исторической родины. Как впоследствии многие из нас, день проводил за делами в Петербурге, а вечером наезжал сюда, чтобы утром снова отправиться на службу – за границу, в автономное Великое княжество Финляндское.
В первый раз вилла не поразила моего воображения. Видел я в своей жизни дома и дворцы побольше и побогаче. Да и сам имел квартиры, не уступавшие роскошью иным дворцам. Скорее Талису можно было назвать дачей. Хотя и крупной, особенно по нынешним меркам. Думаю, в ней было больше десятка комнат, большую часть из которых занимали представители самого многочисленного семейства Бергманов, меньшая отводилась гостям, в том числе и мне.
Мы хорошо провели там несколько дней. Опять же не вспомню, по какой причине мне удалось настолько отлучиться со службы в Петербурге. Но стояли хорошие погоды. И в один из дней хозяин взял всех на свою яхту. Называлась она не то «Гарри», не то «Генри», и помимо паруса имела ещё и паровой двигатель – словом, тогда это представлялось едва ли не чудом техники.
Приключения с яхтой начались почти сразу же. Вдруг, по выходу в залив, стала портиться погода. И я даже предлагал Бергману повернуть обратно. Но, вроде бы, его младшие дети, так долго ждавшие этой поездки, воспротивились моему предложению и упросили отца не отказываться от прежних замыслов. Так мы вышли довольно далеко в море. Взрослые выпивали и разговаривали. А дети прыгали от радости, особенно когда начался шторм. Но только поначалу.
Я всегда смотрел на детей с удивлением. Наверное, потому, что у самого их не было. Для меня дети, как, вероятно, и женщины – это особый вид человеческий, немного другой народ, пришельцы с иной планеты. Я видел, как только что они играли, резвились и ничего не боялись. Но грянул гром, борт нашего судна стали захлестывать высокие волны, и младшие Бергманы резко присмирели, дико испугались, а кое‑кто даже спрятался за мою широкую спину.