Денис Нижегородцев – Финское королевство (страница 2)
Знал тогда лишь одно: я обязан помочь нуждающемуся литератору в первую очередь. А во‑вторых, была чисто человеческая жалость к незнакомой и притягивающей меня молодой женщине, бьющейся как рыба об лёд против сплетников и завистников, против тогдашних устоев нашего грубого патриархального мира. Я и сам хлебнул достаточно «радостей», но у меня не было детей и ответственности за них. Может быть, поэтому, в одиночку, я и выплывал из пучины житейских трудностей? Для меня, неженатого, иметь ребёнка было сродни подвигу, а иметь сына было бы великим счастьем! Так как же я мог помочь Козловской Л. С.?
Добравшись до дома, я всё никак не мог уснуть. Несколько раз включал и снова гасил светильник. Так и проворочался в просторной спальне, на большой холостяцкой кровати до утра. А едва светало, принял для себя решение…
…Нанести визит знаменитому Кони, с которым мы приятельствовали. Анатолий Фёдорович был судьёй и прокурором, одним из самых высокопоставленных юристов империи. Но, будучи сыном драматурга и актрисы, он активно интересовался литературой и театром, общался на короткой ноге со многими деятелями того времени. Поэтому меня не удивила его фамилия среди тех, кто просил за Козловскую.
Я сам неоднократно сталкивался с ним по своей сфере деятельности. После этого мы договорились навещать друг друга даже без предварительного уведомления. И если оба оказывались на месте, каждый обязывался выкроить для другого несколько минут, либо перенести встречу при наличии безотлагательного дела.
Анатолий Фёдорович с готовностью и дружелюбием принял меня, хотя явно собирался уходить. Поэтому разговор вышел недолгим, но продуктивным. Едва узнав, кто меня интересует, Кони улыбнулся, хотя на тот момент я лично даже не знал Лилию Святославовну и уж точно не ведал, что именно испытываю к ней! После чего мы единодушно назначили следующую встречу в театре, на спектакле «Гроза», где «наша протеже» играла Катерину Кабанову. А мой добрый приятель обязался представить меня актрисе, несмотря на мои, впрочем довольно жалкие, попытки показать, что мне не очень‑то это и нужно!
Ещё меня, человека не бедного (во всяком случае тогда), сразу же тронуло, что спектакль шёл на благотворительных началах. Получалось, что даже несмотря на своё бедственное положение, артистка успевала помогать другим. Я был заинтригован…
Впервые я увидел её около шести часов вечера, 13 сентября, в среду, в окраинном театре за Московской заставой. Публика там была не очень. Хотя я не сноб и привык оценивать любого человека по его личным качествам, а не по внешнему окружению, тем более данному от рождения. Однако объективности ради стоит сказать, что в тот вечер во всём театре блистала только она.
Попытаюсь по памяти воспроизвести строчки из её роли. Сегодня они, как и тогда, звучат в моей голове. А страстный финальный монолог Катерины походит и на судьбу самой Лильюшки: «…Ах, темно стало! И опять поют где‑то! Что поют? Не разберёшь… Умереть бы теперь… Всё равно: что смерть придёт, что сама… А жить нельзя! Грех!.. Молиться не будут? Кто любит, тот будет молиться… Уж вижу, как руки крест‑накрест складывают в гробу. Да так… вспомнила… А поймают меня, да воротят домой насильно… Ах, скорей, скорей! Друг мой! Радость моя! Прощай…»
Дамы в зале массово смахивали слёзы. А мы с Кони сидели в первом ряду и неистово отбивали себе ладони. Я обернулся к Анатолию Фёдоровичу и вновь поймал на себе его хитроватую улыбку: «А я что вам говорил?..»
И он был абсолютно прав! Увидев артистку на сцене, я был покорен! Теперь и её талантом! А также ослеплён её красотой и молодостью! Влюблён абсолютно и безвозвратно! Она не просто, с надрывом, играла, но жила! В своей такой непростой роли, и так напоминающей… Также, как её героиня, она искала любви и влюбилась вопреки принятым обществом нормам, и также…
Овации долго не утихали. Публика требовала «бисировать». Впереди меня толпились студенты вперемежку с рабочими – жителями этих мест. Они буквально завалили актрису цветами. Но я смотрел на свой букет и не мог пошевелиться: по спине прыгали мурашки, которыми меня буквально пригвоздило к креслу. Продолжая хлопать, уже и Кони посмотрел на меня с некоторым подозрением: всё ли со мной в порядке? Нет, не в порядке! Анатолий Фёдорович, помилуйте, уведите меня отсюда, я больше не могу так!..
Перед гримёрной, когда я всё же взял себя в руки, мы ещё немного попикировались с Кони. Он видел моё состояние, которое, вероятно, его забавляло. И мы какое-то время не могли решить, кто войдёт к Лилии Святославовне первой.
– Анатолий Фёдорович!
– Юрий Эрастович!
– Анатолий Фёдорович!
В итоге эту миссию взял на себя знаменитый юрист. Пока я, как молодой влюблённый дурак, с учащённым пульсом пересчитывал количество лепестков в своём букете и всякий раз сбивался…
Вскоре Кони вышел от артистки. Улыбаясь, представил меня ей – не помню уже как. А её – мне; точно помню, что назвал не по имени-отчеству, а просто – Лиличкой. С тех пор прошло больше сорока лет. Но это имя до сих пор звучит в моей голове именно в такой вариации.
Затем Анатолий Фёдорович куда-то быстро испарился. А мы неожиданно остались одни – спасибо моему доброму другу, который уже тогда знал, что действительно мне нужно, когда о том не ведал ещё и я сам!
Усталая и счастливая, артистка приняла мои цветы и поставила в ряду других букетов от поклонников. А потом протянула руку для поцелуя – в длинной надушенной перчатке. Впрочем, ни капли жеманства или кокетства в этом не было. А я впервые поцеловал её… руку…
Она пригласила сесть. И я сел, кажется. В то время как в моих ушах всё ещё звучали аплодисменты и отрывки из её роли. Вероятно, я делился с ней впечатлениями от спектакля и делал это весьма эмоционально и восторженно. А она что-то отвечала, даже с улыбкой сохраняя немного грустное выражение лица… Просто я не слышал её. Для меня это словно сцена из немого кино – без звука, да уже и без цвета. Я пребываю будто во сне и с трудом воспринимаю описанное, как происходившее именно со мной. Но это было. И я был счастлив…
Наконец, звуки вернулись. Первое, что я услышал, было следующим:
– А это мой любимый Святослав!
В тот момент я с удивлением обнаружил, что в гримёрной, кроме нас двоих, был кто‑то ещё. И даже не Кони. Лилия Святославовна гладила по голове жавшегося к ней незнакомого мне шестилетнего мальчика.
– Свят, конечно, будет артистом – тексты моей роли давно выучил наизусть, – пояснила мать и снова обратила взгляд на меня. – Не угодно ли откушать с нами чаю? Я всегда волнение на сцене снимаю с помощью чаепития. А Захар всегда готовит погорячее! – С этими словами она постучала по стене своей аккуратной женской ручкой и позвала хозяйственного работника театра. – Захар! Захар! Нельзя ли чаю?
Я продолжал улыбаться, как влюблённый дурак. Но уже начал обретать дар речи:
– Благодарю великодушно! Обязательно принимаю ваше приглашение, тем более что забыл отдать приготовленные сладости. Вот память! – Спохватившись, я отыскал в собственных руках коробку конфет и положил на трюмо перед зеркалом.
– О! Спасибо вам огромное! Это… это ведь мои любимые! – Обрадовалась она.
– Рад… Неизменно рад, да… – Сконфуженно подтвердил я.
А на коробку тут же напал маленький Свят, нетерпеливо разорвав обёртку и закинув в рот несколько конфет разом. Будучи заранее предупреждённым Кони о том, что интересующая меня артистка – сластёна, я хорошо подготовился. Не учёл лишь одного… маленького шалопая. Впрочем, Свят оказался довольно милым ребёнком, не избалованным, а просто голодным. Он, как белка в колесе, крутился возле нас, пока мы пили чай. А мать умилялась, глядя на сына и виновато‑снисходительно посматривая в мою сторону:
– Вы уж не обессудьте… Не часто Святик…
Но я умилялся вслед за ней. И просто любовался ею, как картиной… Впрочем, было уже поздно. Уставший мальчик закрыл глаза и положил голову на столик перед зеркалом, одновременно занимая и стул матери. Она с любовью накрыла сына своей шалью. А мне пришлось перейти на шёпот:
– А Крамской действительно писал ваш портрет?
– Действительно, – улыбнувшись, подтвердила она. – Он дома висит.
– Уже поздно, – констатировал я. – Поедемте, я довезу вас до дома в своём экипаже.
– Да нет, не нужно, – смущённо отмахнулась она. – Идти недалеко. Я комнату снимаю рядом… Только видите… Святик уснул… Придётся, видимо, здесь, в гримёрке укладывать…
– Как же здесь? – Возмутился я, едва не разбудив малыша. – Кровати‑то нет!
– А на стульчиках – он привык… – тихо ответила его мать.
– А… Вы‑то как же? Если стульчики заняты будут?
– А я на полу могу устроиться. Из декораций постель себе стелю, обычное дело…
У меня аж дыхание перехватило, в очередной раз. А она так просто рассказывала о своих «бедствиях», казавшихся мне тогда совершенно дикими, что я жалел её и влюблялся всё больше и больше.
– Позвольте спросить, по долгу службы хотел бы узнать: каково ваше жалованье? Получаете ли сразу, единовременно, за каждое выступление? И достаточную ли сумму выплачивают актрисе, чтобы иметь квартиру, платить по услугам извозчика и на прокорм, так сказать?