Денис Макеев – Стеклянное детство (страница 6)
– Мам? – тихо позвал он.
Она медленно перевела на него глаза. И улыбнулась. Слабой, но настоящей улыбкой, которой он не видел много месяцев.
– Тёма… – ее голос был тихим, но четким, без хрипоты. – Я сейчас папу видела.
У него похолодело внутри.
– Он там… все проверяет. Говорит, скоро меня заберет. Чтобы я не боялась.
– Не говори так, – с трудом выдавил он, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
– Он сказал… что ты должен быть сильным. Очень сильным. – она снова улыбнулась, и в ее глазах вспыхнул тот самый, давно утраченный свет. – И чтобы ты… искал добро. Оно есть. Он обещал.
Она говорила еще несколько минут. О том, какой папа был красивый, в своей лучшей рубашке. О том, что там, где он, тепло и светло. Потом свет в ее глазах померк, она снова ушла в себя, и ее дыхание стало прерывистым и хриплым.
Этот момент просветления, этот странный, мистический разговор поверг Тёму в ужас. Он слышал от бабушек во дворе, что перед смертью люди иногда «светлеют». Он сидел на полу у ее кровати, обхватив голову руками, и трясся. Он не был готов. Несмотря на все, он не был готов к этому до конца.
На следующее утро она впала в забытье. Она бредила, что-то шептала, звала то отца, то свою собственную мать, давно умершую. Тёма сидел рядом и держал ее руку. Рука была горячей и сухой, как бумага.
Он понимал, что это конец. И понимал свое полное, абсолютное бессилие. Он не мог купить лекарства. Не мог вызвать хорошего врача. Не мог даже обеспечить ей тепло. Он мог только сидеть рядом и ждать. Ждать, когда заберет тот самый папа, о котором она бредила.
Вечером, когда за окном снова потемнело, а в комнате, кроме света лампы, не было ничего, кроме густого мрака, ее дыхание изменилось. Оно стало неровным, с длинными, пугающими паузами. Потом начался предсмертный хрип – булькающий, клокочущий звук, который будет преследовать его в кошмарах долгие годы.
Он не звал тетю Люду. Не звал скорую. Он знал, что это бесполезно. Он только сжал ее руку и, зажмурившись, шептал:
– Не бойся, мам… не бойся… папа ждет…
Он шептал это снова и снова, пока страшный хрип не оборвался на полуслове.
Наступила полная, оглушительная тишина.
Он сидел так, не двигаясь, не знаю сколько. Потом медленно разжал ее пальцы. Рука была безжизненной и тяжелой. Он встал, подошел к окну и отдернул штору. Ночь была черной, беззвездной. Где-то вдали мигал красный глаз заводской трубы.
Он повернулся и посмотрел на кровать. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, как тогда, в прихожей, когда пришла первая весть об отце. Только теперь ее лицо было спокойным, все морщинки разгладились, и выражение муки наконец покинуло его. Она словно уснула.
Тёма подошел, поправил на ней одеяло, дотронулся до ее щеки. Кожа уже начала холодеть. Он не плакал. Слез не было. Была только огромная, всепоглощающая пустота. Пустота в комнате. Пустота в мире. Пустота внутри него.
Он вышел на кухню. На столе все еще лежала недоеденная плитка шоколада, подарок на Новый год. Он взял ее, развернул, отломил кусочек и положил в рот. Шоколад был горьким. Невыносимо горьким.
Он просидел на кухне до самого утра. Когда в окне начал брезжить серый, безнадежный рассвет, он встал, подошел к телефону-диску, висевшему в прихожей, и набрал номер тети Люды.
– Тетя Люда, – сказал он ровным, безжизненным голосом. – Мама умерла.
Повесив трубку, он вернулся в ее комнату, сел на свой стул и снова уставился в окно. Его служба закончилась. Теперь он был совершенно свободен. И совершенно один. Начиналась новая, незнакомая жизнь. Жизнь сироты.
Глава 6. Последнее письмо
Тетя Люда пришла через пятнадцать минут, в стареньком халате, накинутом на ночную сорочку, с растрепанными волосами. Увидев Тёму, сидящего в прихожей на табуретке, она ахнула, схватилась за сердце и, не говоря ни слова, бросилась в комнату. Из-за двери донесся ее сдавленный стон, а потом – причитания, тихие, уставшие: «Светка, Светочка, родная… До чего же ты себя довела…»
Тёма не двигался. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Под ногтями засохла грязь, пальцы были красными от холодной воды и постоянного мытья. Он чувствовал себя пустым, как выеденная скорлупа.
Вскоре в квартире началась суета. Пришла участковая, потом какие-то люди с носилками, одетые в темные комбинезоны. Они говорили грубыми, будничными голосами, пахнули морозом и табачным перегаром. Тёма слышал, как они переворачивают тело матери на носилки, как что-то звякает – может, пряжка от ремня, может, медицинский инструмент.
Тетя Люда вышла к нему, заплаканная, и положила руку на плечо.
– Тёмочка, они сейчас… ее увезут. Хочешь попрощаться?
Он молча покачал головой. Он уже попрощался. Той ночью, держа ее за руку. Этот последний образ, спокойный и умиротворенный, он хотел сохранить в памяти. Он не хотел видеть, как чужие, грубые руки уносят ее, закутанную в прорезиненный брезент.
Он сидел и слушал, как тяжелые шаги удаляются по лестнице, как хлопает дверь грузовика на улице. Потом воцарилась тишина. Та самая, оглушительная тишина пустоты, которую он уже научился узнавать.
Тетя Люда начала хлопотать по квартире. Она принесла из своей квартиры еды – хлеб, банку соленых огурцов, немного колбасы. Поставила на стол.
– Поешь, Тёма. Хоть немного.
Он смотрел на еду, и его тошнило.
– Спасибо, – пробормотал он. – Я не хочу.
Она вздохнула, села напротив, вытерла глаза краем халата.
– Что же мы теперь с тобой будем делать-то? – прошептала она, глядя на него с безнадежной жалостью. – Бабушку твою, Надежду Федоровну, я вчера вечером предупредила. Она из области своей едет. Завтра, говорит, будет. Но она же сама… – тетя Люда махнула рукой, не договорив.
Бабушка Надя, мать отца. Тёма помнил ее смутно – сухонькую, строгую старушку из далекого райцентра, которая приезжала к ним раз в год. Она работала библиотекарем и всегда ворчала, что в городе грязно и шумно. После смерти отца она звонила несколько раз, говорила с матерью каким-то виноватым, растерянным голосом, но помочь ничем не могла – у нее была только крошечная пенсия.
Тёма понимал, что другого выхода нет. Ему было десять лет. Один он не выживет. Детдом был страшным, но абстрактным понятием, а бабушка – хоть какая-то, но родная кровь.
– Я к бабушке поеду, – тихо, но четко сказал он.
Тетя Люда с облегчением вздохнула.
– Ну, слава богу… Хоть так. Я помогу тебе собраться.
Он провел остаток дня, как во сне. Помогал тете Люде убирать в комнате матери. Выносил мусор, протирал пыль, складывал ее немногочисленные вещи в картонную коробку. Он делал это механически, не думая. Руки сами помнили движения.
Вечером, когда тетя Люда ушла к себе, он остался один в опустевшей квартире. Он прошел по всем комнатам, заглянул в каждый угол. Вот кухня, где они втроем ужинали. Вот коридор, где он слышал страшную весть об отце. Вот комната, где мать провела свои последние недели. Каждое место было заражено памятью, каждая вещь кричала о прошлом.
Он подошел к материной тумбочке. Там все еще лежали пузырьки от лекарств, вата, пустая кружка. Он открыл верхний ящик. Там лежали нитки, иголки, наперсток, несколько пуговиц. И стопка старых, пожелтевших фотографий. Он перебрал их. Вот молодые родители, вот он, маленький, на руках у отца. Вот они все вместе в парке. Он хотел взять их с собой, но рука не поднялась. Это было слишком больно.
Под фотографиями лежала обычная школьная тетрадь в клетку. Он открыл ее. На первых страницах мать вела какие-то хозяйственные записи, списки продуктов. Но в середине тетради он нашел несколько листов, исписанных ее почерком. Не тем, ровным и быстрым, каким она заполняла ведомости, а неровным, слабым, с торопливыми, иногда сбивающимися строчками. Чернила были синими, но в некоторых местах они расплывались, как будто на бумагу капала вода.
Он сел на кровать и начал читать.
Он остановился, сглотнув комок в горле. Воздух в комнате стал густым и тяжелым. Он заставил себя читать дальше.
Слезы, которых не было все эти часы, наконец хлынули из его глаз. Они текли по лицу и падали на бумагу, расплываясь синими кляксами, совсем как на материнском письме. Он не пытался их смахнуть.